Category: Статьи

Амбивалентность материнства и представления о любви как осевая доминанта субъективного материнского мифа

Амбивалентность материнства и представления о любви как осевая доминанта субъективного материнского мифа

Библиографическая ссылка: Сорокина Е. Н. — Амбивалентность материнства и представления о любви как осевая доминанта субъективного материнского мифа// Современная наука — актуальные проблемы теории и практики №3 — 2021 — с. 118-126

Мы полагаем, что образ матери, представленный в культуре различных народов несет как общие архетипические черты, так и отпечаток культурных различий, связанных с той или иной культурой. Образ матери является, следовательно, архетипическим элементом и, одновременно, — социально-психологическим фундаментом становления личности.  Иными словами, на положительном образе матери держится и культура в целом (как на общемировом ее уровне, так и на уровне культуры отдельных народов), и внутренняя система представлений о себе и мире, свойственная каждому отдельному человеку. 

Особое значение образ матери (женщины-матери) имеет для самих женщин. Формирование внутреннего образа желаемого материнства начинается в детстве и продолжается всю жизнь, проходя определенные этапы онтогенеза материнской сферы (Г.Г. Филиппова [14]) — от собственного раннего телесного опыта взаимодействия с матерью — до позднего “постматеринского” опыта наблюдения за материнством других женщин (собственной дочери, невестки, других родственниц и т.д.). Генезис внутреннего образа желаемого материнства — процесс, в котором складывается собственная система представлений о том, что есть мать — как воспитатель, как женщина, как часть семьи и т.д.; что есть “достаточно хорошая мать”, “прекрасная” и “ужасная” мать, и как женщина-мать воспринимает себя саму в материнской роли. Данную структуру мы назвали “материнским мифом”. 

В аналитической психологии Юнга на положительном полюсе архетипа Матери (“прекрасная мать”) находятся магический авторитет феминности, мудрость и душевный подъем, любой полезный инстинкт или импульс, доброта, эмпатия и поддержка. На негативном полюсе (“ужасная мать”) — “все тайное, скрытое, темное; пропасть; мир мертвых; все, что пожирает, соблазняет и отравляет; все, что вызывает ужас и является неизбежным, как сама судьба” [18]. Термины “прекрасная” и “ужасная” мать, используемые в психологической работе с женщинами-матерями, несмотря на экспрессивность формулировок, видятся нам емкими, отражающими архетипический элемент материнского образа, а именно — его полюсов (крайне отрицательного и крайне положительного).

Отметим, что такая двойственность архетипа Матери неизбежно выражается как в социальных установках и представлениях о материнстве, так и в противоречивых чувствах, проживаемых каждой женщиной-матерью сегодня. Амбивалентность материнского образа вызывает порой глубокий внутренний конфликт женщины-матери, ее стремление к идеализации и попытке вытеснить негативные переживания, связанные с материнством. Амбивалентность материнства выражается и в том, что каждая мать — одновременно “прекрасная” и “ужасная”: так, давая ребенку жизнь, она дает ему одновременно и смерть как неизбежную часть жизни и итог жизненного пути. Кроме того, принятие женщиной-матерью решения о сохранении или прерывании беременности — еще одно воплощение амбивалентности материнства.

Амбивалентность материнства, вместе с другими элементами представления о матери, существующими в обществе (от древности до современности), формируют нарративную структуру, которую мы назвали “материнским мифом”. В нём мы выделяем “объективную” и “субъективную части”, где первая — “социальный элемент”: социально обусловленное представление о материнстве и материнствовании, существующее в обществе в тот или иной культурно-исторический период; а вторая — “индивидуальный элемент”: субъективное представление женщины-матери о материнстве и материнствовании, сформированное под влиянием “объективного мифа”,  архетипического образа матери, семейного материнского мифа и онтогенеза материнской сферы самой женщины. 

Сейчас пространство объективного материнского мифа в “нашей части света” (термин А. Шадриной [16]) характеризуется следующими чертами: 

миф о жертвенном материнстве (сохраненный с советских времён) в сочетании с современным прозападным мифом о “хорошем старте” ребёнка, ответственность за который также несёт мать; 

миф о безусловной ценности ребёнка в сравнении с ценностью мужчины (что выливается в конкурентность ребёнка с мужчиной и вытеснение мужчины из поля семейных отношений, а также в нарушение сепарационного процесса с ребёнком);

миф о материнской вине как один из наиболее значительных материнских мифов современности;

другие мифы.

Субъективный материнский миф каждой конкретной женщины складывается под влиянием как социальных факторов и ожиданий (филогенетический аспект), так и под влиянием онтогенеза материнской сферы, интернализации образа собственной матери и качества прохождения сепарационного процесса с ней, семейного (и родового) мифа о  материнстве,  личного опыта женщины-матери, пройденного в игровой деятельности, нянчаньи, становлении материнского отношения в период беременности и взаимодействии со своими детьми. 

Нередко субъективный материнский миф оказывается источником внутреннего конфликта женщины-матери, влияя как на качество её проживания своего опыта материнствования, так и на характер взаимодействия с ребёнком. И то, и другое требует осознания, пересмотра, сознательного уточнения и адаптации субъективного материнского мифа к имеющимся условиям, в которых разворачивается материнский опыт конкретной женщины-матери в данный момент. 

Актуальное обсуждение по проблеме внутреннего представления женщины о своем материнстве и о внешних социальных факторах, которые влияют на этот процесс, представлено в работах, посвященных психологии материнства (Г. Филиппова [14], И. Малькова, Л. Жедунова [7], Н. Мицюк [8] и др.), и отражающих историческую динамику представлений о материнстве в обществе (Ф. Арес [1], О. Подольская, М. Ремизова [10], Н. Пушкарёва [11], А. Шадрина [16], Ю. Градскова [19], Н. Черняева [15], Е. Жидкова [20], Т. Гурко [3]).

Говоря о том, что женщина формирует свое представление о собственном материнстве не только на основании принятых социальных норм, ожиданий и директив общества (в совокупности с индивидуальным опытом игры, нянчанья и т.д.), но и на основании семейных и родовых материнских мифов, мы имеем в виду передаваемые ей со стороны женщин рода ожидания от материнства, матери и ребёнка, представления о материнстве и матери, наполненные, как правило, историями, проекциями, опытом и несостоявшимися ожиданиями мамы, бабушки, прабабушки и других женщин семейной родовой системы. 

Здесь мы обращаемся и к трансгенерационным законам и механизмам передачи элементов опыта и подходов материнского отношения внутри родовой системы, которые оказывают влияние на субъективное переживание женщиной своего материнства. Как указывают Л.Г. Жедунова и Н.Н. Посысоев, межпоколенная передача семейного опыта выражается в трансляции семейного мифа, включающего в себя совокупность представлений членов данной семьи о ней самой. Эта трансляция актуализируется в кризисные моменты (социальные перемены, приход нового человека в семью) [4, с. 88]. Как мы видим, актуальное время изобилует переменами на всех уровнях общества, что обостряет, на фоне появления в семье детей, “фильтры разрешений и запретов” [4, с. 88], которые проявляются косвенно в виде определённых (часто не осознаваемых) чувств и эмоций. 

Более того, учитывая череду сильных травматических потрясений ХХ века, затронувших, так или иначе, большую часть семей “нашей части света” (две мировые войны, революция, гражданская война, голод, коллективизация, раскулачивание, доносы, репрессии, распад семей, где от детей требовали отречься от родителей — “врагов народа”, массовое переселение народов, и т.д.), семейный миф часто несёт в себе много тяжёлых чувств, переплетений, не соответствующих текущему моменту времени установок. Так, ссылаясь на исследования Д. Шехтера, Ф. Рупперт описывает: “Травмированные родители с симптомами посттравматического стрессового расстройства передают травматические переживания, в ходе постоянной интеракции, своим детям посредством речи и поступков” [12, с. 84]. К аналогичным выводам приходит К. Бриш, который отмечает, что для детей особенно важна категория непроработанной травматизации у человека, к которому ребёнок испытывает привязанность, так как здесь была выявлена межпоколенческая связь с дезорганизованным поведением привязанности у ребёнка [2, с. 106]. Кроме указанных механизмов трансгенерационного опыта, А.А. Шутценбергер вслед за исследованиями И. Бузормени-Надь указывает на важность лояльности группе, которая “находит резонанс и присутствует в каждом из членов семьи, с одной стороны, в виде обязанностей, учитывая их положение и роль, и, с другой стороны, в виде чувств по отношению к долгам и заслугам, своему личному стилю и своей манере соответствовать всему этому” [17, с. 65].

Таким образом, мы видим, что на субъективное переживание, нарратив о материнстве женщины-матери накладывается большой пласт опыта, в первую очередь, женщин её рода, часто, в нашей реальности, переживших неотгорёванные утраты, травматичный опыт материнства (нелегальные аборты, убийство близких, в том числе детей, родителей, мужей; сексуальное, физическое, эмоциональное насилие; героическое запредельное напряжение сил для выживания своего и детей и т.д.). Во многих случаях семейная история утеряна. Те, кто могли бы рассказать об этих событиях, умерли, так и не передав потомкам свои истории жизни (из страха или из-за непереносимости чувств или из соображений безопасности), архивные документы уничтожались и так далее. В итоге тяжелая семейная история остается в виде неясных тревог, страхов, директив, подавленных чувств, существующих в поле семейной системы и актуализирующихся в период, когда женщина становится матерью. 

Не менее важным оказывается также онтогенез материнской сферы самой женщины-матери. Г.Г. Филиппова [14] выделяет 5 этапов этого процесса, опыт каждого из которых закладывает то или иное представление женщины о себе в роли матери. Первым этапом оказывается взаимодействие с собственной матерью, вторым — развитие материнской сферы в игровой деятельности, третий этап — нянчанье, четвёртый — дифференциация мотивационных основ материнской и половой сфер, пятый — взаимодействие с собственным ребёнком. 

Как мы видим из практики консультирования женщин-матерей актуального времени в рамках проекта “Интуитивное Материнство”, у многих остаются те или иные пробелы на разных этапах формирования материнства.  У части женщин были отстраненные, нарциссичные, гиперопекающие или тревожные матери, взаимодействие с которыми часто закладывает травматический опыт собственного детства и желание “сделать все иначе” в опыте собственного материнства. Многие выросли, являясь единственным ребенком в семье, не имели не только полноценного опыта нянчанья, но впервые увидели младенца лишь в роддоме. В некоторых семьях игровая деятельность девочки-будущей матери рассматривалась как “лень”, “бессмысленное занятие” и не поддерживалась, заменяясь развивающими занятиями, той или иной формой обучения либо хозяйственного труда. Как результат большинство женщин-матерей отмечают трудности в игре с ребенком, в эмоциональном взаимодействии с ним. 

Дифференциация мотивационных основ материнской и половой сфер бывает осложнена для некоторых женщин опытом инцестуозных отношений, изнасилования, искаженных подходов к сексуальному воспитанию, раннему сексуальному опыту и т.д. Всё это часто приводит к внутреннему расщеплению идеализированного образа “прекрасной” матери, которой женщина хотела бы быть, и “ужасной” матери, которой она себя считает, “не дотягивая” до завышенной планки собственного идеального материнского мифа, что приводит к глубокому внутреннему конфликту, снижению самооценки себя в роли матери, которая нередко является ведущей, а порой — и единственной идентификацией женщины, формирует устойчивое чувство вины, собственной “бракованности”, “сломанности”, наращивая внутреннее напряжение, приводящее к неизбежным эмоциональным срывам, ещё более убеждающим женщину, что она “ужасная” мать. 

Итак, мы видим, что каждая конкретная женщина является носителем некоторой совокупности представлений, установок, программ, ожиданий, травм, опытов, определяющих, составляющих её личный миф о материнстве, о том, что такое быть “хорошей” матерью, и что значит быть “плохой” матерью. Часто эти установки носят противоречивый характер и остаются в латентном состоянии до появления собственных детей, но вызывают глубокий внутренний конфликт, когда наступает беременность и женщина начинает идентифицировать себя с ролью матери.

Сегодня мы видим беспрецедентный интерес со стороны женщин к вопросам воспитания, практикам материнствования, психологическому и педагогическому знанию. Активно происходит развитие психологии материнства (Г. Филиппова [14], М. Мягкова [9], А. Шадрина [16], Е. Коннова [6]), все более активно развиваются разного рода помогающие практики, курсы, тренинги для матерей. Некоторые женщины в нашем обществе оставляют трудовую деятельность и погружаются в воспитание детей, вкладывая в это все навыки менеджмента, освоенные в профессиональном обучении, получают дополнительное образование в области детской психологии, в области педагогики, логопедии и отказываются от посещения ребенком детских учреждений, считая своим долгом дать ребенку “хороший старт”. 

При этом, анализируя материнские интернет-сообщества, которые сегодня во множестве представлены во всех социальных сетях, мы видим, что женщина-мать часто испытывает тяжелые чувства: вину, чувство собственной материнской несостоятельности, страх допустить ошибку и причинить ребёнку вред или даже нанести психологическую травму. 

Современное материнское сообщество представлено женщинами разных поколений, что отличает его от материнских сообществ прошлого. Репродуктивные технологии, общее улучшение качества медицины, новые социальные возможности, рост продолжительности жизни делают возможным рождение ребёнка не только в юности и ранней молодости. И сегодня мы видим, что в одной и той же группе детского сада возраст мам разнится от 18 до 45 и более лет, фактически ставя в одну позицию женщин, которые могли бы быть дочерью и матерью.  Это также создает определенные сложности, ведь у представителей разных поколенческих групп “миф о материнстве” складывался весьма по-разному, под влиянием разных социальных условий и установок, под влиянием разных практик материнствования со стороны их собственных матерей. 

Иногда в сознании одной женщины сосуществуют и накладываются очень разные и противоречивые представления, вызывая постоянную тревогу о том, что “я могу что-то сделать не так”. Уровень самооценки женщины в роли матери бывает очень колеблющимся, порой заставляя её стремиться к внешней активной самопрезентации себя как “прекрасной” матери, за которой кроется её глубокая неуверенность в себе и тайное, глубоко эмическое представление, что я “ужасная” мать. По нашим наблюдениям, достаточно часто подобный внутренний конфликт остается на бессознательном уровне и вытесняется женщиной, особенно, если она уже имеет устойчивую позитивную самоидентификацию в других областях: профессии, общественной, научной деятельности. В этом случае негативное представление о себе входит в противоречие с общим образом себя и переносится на ребенка (“Я прекрасная мать, если бы только мой ребёнок не был таким трудным, больным, неправильным”). Начинается борьба за “исправление ребёнка”, чтобы сохранить позитивный образ себя как “прекрасной” матери. 

Мы намеренно вводим термин “прекрасная” и “ужасная” мать в противовес часто используемым “хорошая” и “плохая” мать, поскольку уровень доступности психологического знания для материнской среды сегодня очень высок и, более того, привлекателен. Это приводит к тому, что женщины, “начитавшись” специальной литературы, но не имея системной профессиональной подготовки, интерпретируют её достаточно своеобразно. Так, сегодня большое количество матерей прочли статьи об опасностях идеализации (“идеальное как неправильное, несуществующее”), о концепции “достаточно хорошей” матери, стараются избегать в своей семантике понятий “хороший” и “плохой”, ибо слышали, что это “неправильно”. Это, однако, не отменяет их внутреннего восприятия себя с позиций “хорошо-плохо”, но заставляет вытеснять это в область бессознательного. Поэтому мы опробовали в материнском сообществе проекта “Интуитивное Материнство” именно термины “прекрасная” и “ужасная” мать, что дало женщинам большее пространство для выражения своих истинных представлений и чувств, выводя, по сути, обсуждение материнства из сферы оценочной категоричности — в область образного восприятия, наиболее полно отражающего их внутренний миф о материнстве. 

Мы наблюдаем в практической работе с женщинами-матерями актуального времени в рамках проекта “Интуитивное Материнство”, что бессознательное представление о материнстве, привычное отношение к материнству как к “святому долгу”, “жертве ради детей”, непременному “счастью материнства”, “долгу каждой женщины”, — выводит огромный массив “трудных чувств” женщины в область тени (“трудные чувства” —  авторский термин). Женщина испытывает невыносимое давление, вину, ощущая раздражение, гнев, разочарование, бессилие, досаду, негодование, тоску, сожаление в своей повседневной практике материнствования. Вытесненные чувства становятся триггерами для эмоциональных срывов, потери субъективного ощущения радости, счастья, удовлетворённости своим материнством и постепенно подводят женщину к эмоциональному выгоранию, разочарованию в себе, своём материнстве, а порой и в ребёнке, ставя под вопрос желание рожать ещё детей. 

Размышляя о сути проявления “материнского мифа” в сознании каждой конкретной женщины, его субъективности и восприятии его как части собственной материнской самоидентификации, мы подошли к пониманию того, что он закладывается настолько рано (и преимущественно на бессознательном уровне), что зачастую не осознается женщиной как внешняя совокупность установок, но воспринимается как часть “само собой разумеющегося”, аксиоматичного. В этом плане материнский миф может быть достаточно ригидным, трудно поддающимся сознательному пересмотру. 

Как показывает наш опыт работы с матерями, женщина нередко принимает достаточно легко новую идею о себе, о материнстве, но достаточно трудно интегрирует её на уровень эмоций, телесных реакций и ощущений. Так сознательно она может понимать, что должна заботиться не только о детях, но и о себе, что её состояние определяет качество выполнения ею материнских функций заботы, но каждый раз, оставляя ребёнка с кем-то и уделяя время себе, например, для принятия ванны, она может испытывать чувство дискомфорта, вины, ей трудно расслабиться и “эмоционально перезагрузиться”. Вместо этого она тревожно прислушивается к тому, как там ребёнок, не расстроен ли он её кратковременным отсутствием. 

Описывая построение семейного мифа, Е.А. Клименко и С.В. Молчанов отмечают, что его можно рассматривать как некоторую систему утверждений, содержащих следующие черты: долженствование (предписание), сверхобобщение и избирательность восприятия [5, с. 212]. На наш взгляд, теми же чертами обладает и субъективный материнский миф. 

Как показывает наш опыт консультирования женщин-матерей актуального времени, большая часть из них проявляет избирательность восприятия, которая выражается в двойственности подхода к своему опыту и опыту других матерей, поведению своих детей и поведению других детей (например, капризное поведение чужого ребёнка воспринимается как усталость, с эмпатией, а своего ребёнка — как “ужасное поведение”, “он меня опозорил”, “только мой ребёнок так себя ведёт”). При обсуждении материнских амбивалентных чувств к ребёнку (любовь, радость — раздражение, злость), эмоциональных срывов, большинство женщин выражают позицию понимания причин, готовы сочувствовать другим женщинам, проживающим трудные чувства и выражающим их, но, в случае субъективного опыта, воспринимают их как проявление собственной материнской “профнепригодности”. 

Рассматривая сферу долженствований относительно материнства, мы видим и можем сказать, что они строятся вокруг системы понятий “любовь”, “забота”, “счастье” (при этом все три, как правило, оказываются тесно связаны в сознании женщины), и, с одной стороны, являются отражением позитивного архетипа Матери, с другой — носят уникальные черты, представляющие совокупность социальных, семейных, личных установок, повлиявших на формирование субъективного материнского мифа женщины. 

Рассмотрим наиболее частые долженствования, которые мы смогли выделить на основании консультационной работы с женщинами-матерями в рамках проекта “Интуитивное материнство” (репрезентативная выборка участниц — замужние русскоговорящие женщины-матери в возрасте 24-48 лет, образованы, относятся к среднему классу, занимают активную позицию в плане саморазвития, проживают в разных странах мира). 

Основной доминантой субъективного материнского мифа, совершенно закономерно, является представление о том, что мать должна любить своих детей. Все женщины нашей выборки включены в воспитание, развитие, заботу о своих детях. Некоторые посвятили себя материнству полностью, некоторые совмещают материнство и трудовую деятельность. Различия субъективного материнского мифа начинаются на уровне представления о том, что означает понятие “должна любить детей” (общее место того, “что есть мать”, основная архетипическая доминанта материнства).

Мы также должны отметить, что приведённое нами ниже описание типов долженствований носит скорее эмический (внутренний, переживаемый самой матерью) характер и проявляется, показывается женщиной-матерью только после выстраивания глубоких доверительных отношений с помогающим практиком. Если предложить таким матерям стандартные тесты материнского отношения, большинство из них, хорошо образованные в области психологии материнства, легко дают “хорошие”, “правильные” ответы, однако в личных беседах готовы поделиться глубинными переживаниями; многие отмечают рассогласование логики и чувств (“я знаю, что материнство предполагает разные эмоции, но когда я раздражаюсь на детей, я чувствую, что я недостаточно люблю их” и подобные).

На основании проведенного исследования мы можем выделить такие установки субъективного материнского мифа относительно “основного материнского долженствования” (“мать должна любить своих детей”):

1. Любовь = позитивные эмоции. Достаточно большое количество матерей представляет себе любовь только как эмоционально-позитивный спектр чувств. При этом для некоторых из них это требование является обязательным только по отношению к самой себе (“я не должна испытывать и, тем более, проявлять негативные чувства к ребёнку, иначе я “плохо” его люблю”). Многие также ощущают, что, если ребёнок испытывает к матери негативные чувства, значит она так “плохо любит” его, что он не чувствует достаточно её любви. 

2. Любовь = героическое напряжение сил и жертва. Носители подобной конфигурации субъективного материнского мифа отмечают, что им трудно расслабиться, просто играть с ребёнком, получать удовольствие от проведённого совместно времени. Они ощущают необходимость как будто бы постоянно показывать, как много они делают для семьи, для детей, как вовлечены в материнство. Часто они оставляют собственные потребности неудовлетворёнными, постоянно создавая ситуации стресса и преодоления (записать ребёнка на множество кружков, чтобы едва успевать на них; запланировать на день столько дел, чтобы было ощущение “некогда вздохнуть”; если ребёнок быстро сделал уроки, они сядут с ним “позаниматься дополнительно” и так далее). 

3. Любовь = близость, которая часто трактуется как полное психоэмоциональное слияние, отсутствие границ, физическое участие и присутствие матери во всех делах ребёнка. Носительницы подобного субъективного материнского мифа выбирают практики материнствования, подразумевающие длительное грудное вскрамливание, совместный сон с ребёнком, семейные формы обучения. Как правило это является отражением незавершенного сепарационного процесса самой матери, который также затормаживает и искажает сепарационный процесс ребёнка. 

4. Любовь = спасать, обеспечивать безопасность (от отца — “он всё делает не так, груб, портит ребёнка”, от требований воспитателей и учителей — “он устаёт, они его не понимают, они слишком строги к нему”, от других детей — “вдруг его обидят”, негативных эмоций — “главное, чтобы не плакал, у него чувствительная нервная система”, жизненных трудностей — “я готова всё сделать, чтобы у него всё получалось”, от опасностей внешнего мира — “я буду следить за его соцсетями” и т.д.).

5. Любовь = деятельность. Носительница данного субъективного мифа материнства проявляет постоянную бурную активность: проверяет уроки, организовывает досуг, общение с другими детьми, разного рода развивающие и развлекающие активности, кормит, учит, лечит, “проговаривает чувства”. Ей трудно дать ребёнку пространство для проявления себя и самостоятельной деятельности. Она чувствует себя “ужасной” матерью, когда занята своими делами и “ничего не делает” с ребёнком или для ребёнка. 

6. Любовь = “дети на первом месте”. Детоцентризм в такой семье нарушает законы иерархии, женщина часто ставит мужа на второе место в своей системе приоритетов, сама женщина зачастую оказывается на последнем месте по значимости своих интересов и потребностей. Это, как правило, приводит к инверсии ролей в семье, к нарушениям в системе привязанности, к постоянному напряжению и неудовлетворённости самой женщины-матери. 

7. Любовь = требовательность, строгость. Такой тип материнского мифа сегодня встречается реже: как нам кажется, в силу того, что многие сегодняшние мамы сами были выращены именно в подобной модели, и теперь стараются сделать всё “от противного”. Вместе с тем, в некоторых семьях сохраняется подход, где любовь представляется системой требований, упрёков, той или иной формой действий, призванных “искоренить” в ребёнке слабости, недостатки. Подобный тип отношения к материнской любви, как правило, соседствует с высоким уровнем тревожности и страхов за будущее ребёнка, которое рисуется скорее в негативных тонах (“вдруг станет таким же разгильдяем, как сын дальних знакомых”, “сейчас не начнёшь ругать — ничего не поймёт и будет неудачником в жизни”, “истерит в два года — вот и будет такой же истеричкой всю жизнь, замуж никто не возьмёт”).

8. Любовь = забота о “хорошем старте”. В этом случае все ставки и усилия направляются на раннее развитие, на усиленное образование ребёнка, зачастую без учёта его индивидуальных способностей и интересов, возрастных этапов развития. Порой слишком ранняя “гонка за результатом” приводит к потере мотивации ребёнком, что воспринимается мамой как неблагодарность, провал своей миссии материнства. Часто начинается длительная борьба за результаты, где мама несет ответственность за все достижения, образовательные дела и успехи ребенка, а он “сдается под её натиском”. Часто в подобных парах также нарушаются сепарационные процессы между матерью и ребёнком, мамины потребности остаются хронически неудовлетворёнными, растёт эмоциональное выгорание матери, её уровень тревожности, а с ним — контроля. 

9. Любовь = материальное обеспечение, “я должна дать ему всё самое лучшее”.  Подобное отношение к любви как к материальным благам заставляет “ни в чём не отказывать” ребёнку и, рано или поздно, приводит к тому, что родители раздражаются бесконечности требований со стороны детей. Как правило, за подобным типом стоит эмоциональная зависимость матери и ожидание эмоциональной отдачи от ребёнка, что он будет “ценить”, “радоваться”, “будет благодарен”. Однако фактически ребёнок, воспитываемый под влиянием подобного материнского мифа, редко формирует эмпатию, ищет границы, имеет сниженную мотивацию, ибо всё дается без усилия и, в этом случае, не представляет особой ценности. 

10. Любовь = свобода. При этом за понятием “свобода” часто стоит непонимание возрастных возможностей ребёнка ею распорядиться, непонимание баланса свободы и ответственности, свободы и необходимости. Часто природа ребёнка идеализируется, абсолютизируется, ей придаются некоторые сакральные смыслы, что, в итоге, приводит к тому, что ребёнок ощущает нехватку опоры, ищет отсутствующие границы, часто через негативное или опасное поведение, что формирует у ребёнка стремление постоянно контролировать физическое местоположение, эмоциональное состояние матери. Данный тип отношения к любви также часто вызывает нарушения сепарационного процесса. Ребёнок, не напитавшийся близостью с матерью (которую она считает антиподом свободы, а, значит, — любви) не готов сепарироваться от неё. Подобное положение дел также рано или поздно приводит женщину к глубокому разочарованию и перегрузке от материнства. 

Как видим, амбивалентность материнства (его “прекрасные” и “ужасные” стороны) представлена в каждом из типов понимания материнской любви, выделенных нами по итогам практического исследования. Так, например, “любовь как материальное обеспечение”, ориентированная на то, чтобы дать ребенку лучшее, имеет негативный (“ужасный”) аспект в виде эмоциональной зависимости матери, ожидания эмоциональной отдачи от ребёнка, что на практике может приводить к нарушениям сепарационного процесса матери и ребёнка. Подобные полярные, амбивалентные аспекты мы можем выделить и в других типах понимания материнской любви. По нашему мнению, материнская любовь — составляющая материнского мифа, в которой амбивалентность материнства (от “прекрасной” до “ужасной” его стороны) представлена особенно ярко.

Любовь как установка субъективного материнского мифа, отражённая, как мы видим, во множестве конкретных представлений о любви, может быть рассмотрена с точки зрения трансгенерационного подхода. Полагаем, что каждое из приведенных выше представлений о любви содержит в себе архаичный родовой компонент; построено на родовых ожиданиях от материнства как способа выживания рода и адаптации к внешним (социально-историческим) условиям. Перед помогающим практиком стоит задача не разрушения этого субъективного мифа, а приведения его в соответствие с актуальными социально-историческими реалиями, в которых живёт современная женщина-мать. Это невозможно сделать директивно, “раз и навсегда”; невозможно также сделать за женщину, “исправить” ошибки прошлого. Речь идет о том, чтобы научить женщину видеть описанные выше “архаичные”, “ретроспективные” установки ее собственного материнства во всей совокупности их достоинств и недостатков; оценивать их актуальность и действенность с точки зрения обстоятельств и вызовов её нынешней жизни, а также — осознанно применять, в зависимости от контекста ситуации. При этом важно, чтобы женщина не попадала в эмоциональную зависимость, что, среди прочего негативно повлияет на сепарационный процесс матери и ребёнка [13, c. 124].

Мы полагаем, что описанный выше помогающий подход (научить женщину осознавать собственный материнский миф и оценивать его актуальность в текущих условиях, а также применять связанные с ним установки, разряжать ассоциированные с ним эмоциональные заряды в зависимости от характера нынешней жизненной ситуации и ситуации воспитания ребёнка), — не терапевтический, а коучинговый. Речь идет об активном подходе женщины-матери не только к воспитанию ребёнка и получению новых психолого-педагогических знаний, но и к использованию того “мифологического багажа”, которым она уже обладает. Мы предлагаем, осознавая его сильные и слабые стороны, дифференцировать подход к стилю воспитательного воздействия, исходя из конкретной ситуации.

Таким образом, амбивалентность материнства, его “прекрасные” и “ужасные” черты можно рассматривать как инструмент расширения палитры материнских возможностей. Типы любви, выделенные нами выше, также имеют амбивалентные стороны, каждую из которых мать, “носительница” того или иного типа любви, может осознавать и пользоваться ею как ресурсом, в зависимости от характера актуальной (социальной, педагогической, психологической) ситуации. Мы подчёркиваем, что среди перечисленных выше типов любви нет “девиантных”, “негативных”, как нет и чистых: разные типы любви могут сосуществовать (в разных комбинациях и в разной степени проявленности) в случае с одной женщиной-матерью.

Таким образом, амбивалентность материнства и представления о материнской любви (как осевая доминанта материнского мифа) рассматривается нами как источник ресурсов для материнствования конкретной женщины-матери; это, учитывая заряженность полярных сторон материнского мифа (“прекрасная” и “ужасная” мать), дает сильный психоэмоциональный заряд для решения конкретных задач в материнской повседневности.

Литература

1. Арес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке / Пер. c фр. Я. Старцева, В. Бабинцев. – Екатеринбург: Издательство Уральского Университета, 1999. — 416 с.
2. Бриш К.Х. Терапия нарушений привязанности: от теории к практике / Пер. с нем. — М.: Когито-Центр, 2014. — 316 с.
3. Гурко Т.А. Родительство: социологические аспекты. – М.: Центр общечеловеческих ценностей, 2003. – 164 с.
4. Жедунова Л.Г., Посысоев Н.Н. Роль семейного мифа в восприятии и интерпретации субъективно значимых событий // Вестник ЯрГУ. Серия Гуманитарные науки. – 2013. – №4(26). – С. 86-90
5. Клименко Е. А., Молчанов С.В. Связь семейных мифов и иррациональных установок личности // От Истоков К Современности / Cборник материалов юбилейной конференции: в 5 томах. — 2015. — C. 212-214
6. Коннова Е.Л. Современные исследования в области психологии материнства // Учёные записки российского государственного социального университета. — 2013. — №2(114) — с.165-168
7. Малькова И.И., Жедунова Л.Г. Трансляция опыта как фактор формирования материнского отношения // Ярославский педагогический вестник. – 2011. – №3. – Том II (Психолого-педагогические науки). — C. 223-227.

8. Мицюк Н.А. Проблема материнства в современных зарубежных исторических исследованиях // Вестник ТеГУ. Серия «История». – 2015. – №2. – C. 124-134

9. Мягкова М.А. Анализ основных теоретических подходов к изучению феномена материнства в зарубежной психологии // Наука и современность. — 2011. — №8-2. — С. 69-77
10. Подольская О.Б., Ремизова М.Н. Проблемы Материнства в современном социуме // Наука в центральной России. – 2013. — №5S. — С.47-53
11. Пушкарева Н.Л. Мать и материнство на Руси Х-ХVII вв. // Человек в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала Нового времени. — М.: РАН, 1996. — С. 211-341
12. Рупперт Ф. Травма, связь и семейные расстановки. Понять и исцелить душевные раны. — М.: Институт консультирования и системных решений, 2014. — 264 с.
13. Сорокина Е.Н. Эмоциональная зависимость в материнстве и её влияние на сепарационный процесс с ребёнком // European Journal of Humanities and Social Sciences. — 2020. — №6. — C. 123-128
14. Филиппова Г.Г. Психология материнства: учебное пособие для среднего профессионального образования / Г.Г. Филиппова. — 2-е изд., испр. и доп. – М.: Издательство Юрайт, 2020. — 212 с.
15. Черняева Н. Производство матерей в Советской России: учебники по уходу за детьми в эпоху индустриализации // Гендерные исследования. – 2004. – №12. – С.120-138
16. Шадрина А.  Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в ХХI веке. — М.: Новое литературное обозрение, 2017.  — 392 с.
17. Шутценбергер А.А. Синдром предков: Трансгенерационные связи, семейные тайны, синдром годовщины, передача травм и практическое использование геносоциограммы. — М.: Психотерапия, 2020. — 254 с.
18. Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов / Пер. с англ. — К.: Государственная библиотека Украины для юношества, 1996. – 384 с.
19. Gradskova Yulia. Soviet People with Female Bodies: Performing Beauty& Maternity in Soviet Russia in the Mid 1930-1960s // Sodertorn University College, Centre for Baltic and East European Studies. Doctoral thesis, monograph, 2007
20. Zhidkova Elena. Family, Divorce, and Comrade’s Courts: Soviet Family and Public Organizations During the Thaw // And they lived happily ever after. Norms and every day practiсes of family and partnerhood in Russia and Central Europe/ Budapest; New York: Central European University Press, 2012.

Эмоциональная зависимость в материнстве и ее влияние на сепарационный процесс с ребенком

Библиографическая ссылка: 

Многие черты, свойственные отношениям эмоциональной зависимости, проявляются в отношениях эмоционально зависимой матери и ребенка, где мать фактически использует ребенка как объект эмоциональной зависимости. Это нарушает здоровые диадические отношения и воспроизводит травму раннего возраста либо на созависимом, либо на противозависимом этапах, что одинаково негативно сказывается на сепарационном процессе. 

Диада мать и ребенок выступает в качестве психофизического единства, внутри которого происходит важнейший процесс формирования личности ребенка и психологическое рождение его Я.  Психологическое рождение происходит тогда, когда ребенок научается быть психологически независимым от своей матери и отца [5, 41-47].

Диада должна пройти созависимую стадию, продолжительность которой длится до 6 месяцев ребенка. Главными задачами данной стадии является установление связи, отражение ребенка матерью. После этого должен произойти переход на стадию противозависимости, которая в норме длится до 3 лет. Задачи противозависимого периода заключаются в проявлении своей автономной активности, исследовании границ возможного и дозволенного для дифференциации границ собственного Я; практика в новообращенных достижениях физической и психической автономии; способность выдерживать разлуку с объектом привязанности, создание его внутренней репрезентации и придание этой репрезентации целостности, которая преодолевает его расщепление на «хороший» и «плохой» объект, что так же приводит к формированию целостного представления о своем Я. 

После этого этапа диада распадается, происходит создание триады, в которой появляется отец, а ребенок обретает способность выдерживать метаотношения. 

Важно отметить, что процесс сепарации происходит параллельно с процессом индивидуации и приводит к психологическому Я ребенка.

Важным навыком, который приобретает ребенок при успешном завершении данной стадии развития, является его умение полагаться на свою внутреннюю силу, то есть, заявляя о себе, а не ожидая, что кто-то другой будет управлять его жизнью [7, 8-9].

Говоря о зависимости внутри диады, подразумевается ребенок, ведь мать предполагается как взрослый, уже сформировавший свою автономную личность и дающий опору ребенку при прохождении каждого из этапов, обеспечивая их успешность.  Однако, как показывает опыт, далеко не всегда сепарационный процесс протекает благополучно и ребенок формирует в результате тревожный или симбиотический тип привязанности.

Дети с симбиотический типом привязанности с трудом устанавливают контакт, сильно зависимы от родителей, личностные границы у половины обследованных детей размытые, испытывают страх и тревогу при исследовании мира. При этом половина детей обладает низкой самооценкой, и лишь четверть – высокой [3, 24-25]

С чем оказывается связано то, что мать попадает в созависимые отношения с ребенком и тормозит его процесс сепарации и рождения собственного Я? 

По исследованиям, предложенным Дженей и Барри Уайнхолд, в основе любых зависимостей, включая эмоциональную зависимость и созависимые отношения лежат травмы раннего развития. 

Первые 6 месяцев жизни ребенка рассматриваются большинством авторов, изучающих диадические отношения матери и ребенка как этап естественного симбиоза, где мать и ребёнок должны установить глубокую связь, сонастроиться и потребности ребенка определяют большое эмоциональное вложение в него со стороны матери. Вместе с тем, далее отношения матери и ребенка должны претерпеть значительные изменения и перейти в фазу противозависимости или в терминологии Малер сепарации-индивидуации. Этот важнейший период в жизни человека, на котором он с поддержкой матери проживает свое психологическое рождение, формирует сознание своего Я и который заканчивается в норме кризисом 3 лет и распадом дриады мать-ребенок. Отношения между матерью и ребенком переходят в фазу, где мать становится из объекта, субъектом отношений. Этот важнейший процесс формирования психики человека сказывается ключевым образом на формировании его личности и на способности строить далее отношения с другими людьми из позиции независимости, а не в парадигме созависимости [7, 85-86]

Зависимые матери часто жалуются, что они ощущают себя бессильными повлиять на поведение ребенка. Такие матери плохо распознают свои потребности, плохо о них заботятся и плохо умеют просить поддержки у других взрослых, заявлять о них.

У ребенка развивается ощущение своего «Я», которое дает ему возможность научиться брать на себя ответственность за свои действия, учит делиться, взаимодействовать и сдерживать агрессию, адекватно относиться к авторитету других, выражать свои чувства словами и эффективно справляться со страхом и тревогой. Зависимая мать не способна взять на себя ответственность, она часто обвиняет ребенка, супруга, мать в том, что не может справиться с эмоциями или поведением ребенка. Часто зависимая мать срывается на ребенка. Авторитет других для зависимой матери зачастую становится выше собственной интуиции и понимания своего ребенка. Зависимые матери имеют повышенный уровень тревоги, склонны считать, что ребенок не справится с жизнью без их вмешательства.

Если эта стадия не завершена успешно до конца, ребенок становится психологически зависимым от других. Вместо того, чтобы жить с ясным ощущением своего «Я», эмоционально отделенного от окружающих, он ищет созависимых отношений. Не осознанной целью таких отношений является стремление испытать ощущение надежной связи. 

Как показывают исследования, формирование предрасположенности к зависимостям, включая эмоциональную зависимость, которая и является для нас интересной в контексте диадических отношений матери и ребенка и прохождения успешного процесса сепарации, напрямую связано с опытом отношений с матерью в раннем возрасте. Зачастую зависимый паттерн поведения передается фактически от поколения поколению благодаря травмам раннего развития [7, 6-7]

Существует причинная связь между качеством репрезентации привязанности поколения родителей и качеством привязанности, которое формируется в младенческом возрасте. Есть данные, что особенности привязанности передаются от поколения родителей поколению детей [1, 41-42]

Можно условно разделить эмоциональную зависимость на два типа — по механизму возникновения и ведущему способу выстраивать отношения. Первый формируется по механизму истерического невроза, когда субъект предлагает себя для того, чтобы им пользовались [6, 54-55]. Идентичность достраивается благодаря переживанию себя как желанного и нужного. Это реализуется через известный механизм слияния, когда собственная потребность подменяется потребностью другого. На группах это можно наблюдать в виде уступчивости и нежелания идти на конфликт. Ведущей потребностью оказывается стремление быть хорошим для всех. 

Второй тип зависимого поведения использует противоположный механизм регуляции отношений. В нем субъект использует другого, отказывая ему в праве быть отдельным и имеющим собственные потребности. Подобная стратегия развивает зависимость по обессивному типу. Обессивность в данном контексте означает стремление к контролю в самом штоком ключе — контроль над собственными проявлениями и контроль над другим, когда отношения выстраиваются с нарциссической проекцией, а не с реальным человеком.

Таким образом, истерическая личность отдает себя целиком, а обессивная поглощает патент, лишая его свободы. И в этом, и в другом случаях происходит отказ от себя, но по различным мотивам: субъективностью оказывается бесценной невозможностью получить либо же удержать что-то важное в отношениях. 

Зависимость ребенка на начальной фазе своего развития актуализирует ранние травмы развития матери и актуализирует ее созависимые проявления, направляя их на ребенка. Учитывая установленные на данный момент взаимосвязи, можно предположить, что сама по себе непроработанная травма матери и/или отца и/или ребенка ведет к соответствующим нарушениям в очень раннем взаимодействии между родителями и младенцем [1, 54-55]

Мотивов может быть два: бессознательно допрожить то, что в детстве не удалось прожить со своей матерью, используя теперь ребенка как материнский объект. Либо попытаться компенсировать ребенку те дефицитарные потребности, которые остались неудовлетворенными в ее детском опыте. 

Черты зависимой или созависимой личности, которыми может обладать мать и реализовывать их в отношениях с ребенком: 

— Необходимость получать одобрение от другого (когда ребенок начинает давать комплекс оживления — это поддерживат мать, она чувствует, что нужна и любима, что она нравится ребенку, что он любит ее, что наполняет ее оставшийся неудовлетворенным нарциссический голод. Однако, когда ребенок выражает недовольство, такая мать связывает это исключительно с собой и проваливается в переживания токсичного чувства стыда или вины, не видя и не имея сил распознать и удовлетворить истинную потребность ребенка. 

— Выражение чувства вины за автономию выражается у многих матерей в сильном чувстве вины, если ребенок остается с кем-то другим. И если на этапе сонастройки, в первые месяцы жизни ребенка мы можем рассматривать стремление матери быть рядом с ребенком как естественную реализацию инстинкта привязанности и стремления удовлетворить потребность ребенка в контакте с ней, то случаи, когда этот же паттерн поведения задерживается и сохраняется к концу первого года и далее, делает ситуацию неблагоприятной и мешает ребенку проживать необходимое отсутствие матери, чтобы у него могла сложиться здоровая внутренняя репрезентация объекта. Что ложится в основу саморегуляции и способности справляться с сепарационной тревогой на этапе формирования большей автономии. Сегодня мы все чаще сталкиваемся с практикой, когда мать продолжает кормить грудью ребенка до 3 и более лет, считает невозможным отдать его в детский сад, находится с ребенком 24/7 фактически до школы, а иногда и позднее, выбирая семейную форму обучения. 

— Потребность контролировать объект эмоциональной зависимости выражается у матерей в склонности к гиперопеке. При этом контроль оказывается связан не только с внешними факторами — окружающая среда, действия, но и с внутренними состояниями, когда мать становится достаточно навязчивой, вторгающейся во внутренние границы ребенка или вовсе считающей их отсутствующими. Часто за этим стоит страх и гиперответственность современного материнства, когда мама постоянно опасается нанесения ребенку психологической травмы, становится гиперценной идея не повторить ошибок собственной матери. 

Так же чертой зависимой личности является ощущение того, что любовь необходимо завоевывать. Это заставляет мать постоянно стремиться угодить ребенку, что мешает растущей личности ребенка встретиться со здоровыми и необходимыми для его становления границами, снижает уровень его личной мотивации в условиях, где мать спешит удовлетворить все его потребности до того как он их ощутит. Так же часто из попытки компенсировать свой детский дефицитный опыт неудовлетворенных потребностей. 

Часто материнская роль оказывается для женщины с зависимым типом личности  способом реализовать бессознательный мотив, связанный с признанием. Она фактически вовлекается в треугольник Карпмана  [6, 32-33]. И фактические ее усилия по заботе о ребенке реализуются не в том, чтобы помочь, а том, чтобы сохранять ситуацию зависимости. Не получая признания своих заслуг, со-зависимаая мать переходит в роль преследователя или жертвы.  И особенно этот драматический треугольник обостряется на этапе противозависимости, когда ребенок начинает проявлять свои собственные желания, волю, активность, противоположные ожиданиям матери и мешающие ей реализовать свое «идеальное материнство». Так же потребность в утверждении своего Я выливается у зависимой матери в потребность быть очень нужной ребенку, удерживая его в ситуации беспомощности даже тогда, когда он выходит из младенчества. Такая мать ограничивает бессознательно проявления активности, которую ребенок проявляет на стадии противозависимости. Таким образом она формирует у ребенка вынужденную беспомощность и удерживает его в симбиозе, дающим ей поле для самореализации и ощущение значимости, нужности. Это ослабляет ее сепарационную тревогу, давая ей ощущение, что ребенок не сможет покинуть ее как это когда-то сделала мать, если он будет оставаться слабым и зависимым от нее. 

При этом Ц. П. Короленко, Н. В. Дитриева относят ее к аддикции отношений, связывая ее со такими  интересными нам в контексте нашего исследования трансформациями личности как эгоцентричность, высокая опасность прилипания,  тревожность, эмоциональная неуравновешенность, гневливость, аутоагрессивность. И действительно, мы видим, что одним из самых частых поисковых запросов, связанных с материнством являются связанные с тем как перестать кричать и срываться на детей. При этом эгоцентричность матери ведет к тому, что она фиксирована на своих переживаниях, проваливается в чувство гиперответственности, считая себя причиной всех возможных трудностей ребенка, стараясь реализовать образ идеальной матери и постоянно погуражясь в чувство вины за невозможность его достичь. Таким образом истинные потребности ребенка опять же остаются не распознанными и фрустрированными. Тревожность современных матерей так же растет, обостряясь множественным выбором, который стоит сегодня перед мамой — от выбора марки подгузника до выбора системы обучения и воспитательных подходов. 

Мы видим, что часто родители сегодня путают понятия надежной привязанности и эмоциональной зависимости. 

При этом эмоциональная зависимость — это особая модель построения отношений, которая строится вокруг контроля одним партнером разнообразных проявлений жизни другого партнера [6, 58-59]. В контексте отношений это включает в себя контроль над эмоциями, желаниями и поведением. 

Надежная привязанность — это позитивно окрашенные взаимоотношения, когда объект привязанности воспринимается как отзывчивый и доступный, а субъект привязанности — как значимый, достойный любви и заботы [2, 5-36].

Матери, уверенные в себе в большей степени формируют надежную привязанность. Это связано с тем, что уверенность человека проистекает из доверия к миру и людям и чувства защищённости в отношениях с ними. Поэтому такие матери способны создавать и для своего ребенка безопасное пространство, что является одним из условий формирования надежной привязанности [3, 24-25].

Часто материнство становится именно попыткой контроля со стороны мамы за всеми сферами жизни ребенка, ограничивают его возможности к расширению собственной автономии и самостоятельности. 

Выделяются два вектора формирования эмоциональной зависимости, оба из которых мы видим представленными в отношениях зависимой матери и ребенка. 

Первый тип формируется, когда мать отдает себя ребенку, при этом ее идентичность достраивается благодаря переживанию себя как желаемой, нужной. Это достигается через механизм слияния, когда собственная потребность подменяете потребностью другого. В этом случае мать и ребенком могут достаточно хорошо пройти стадию созависимости, но испытывать значительные трудности на стадии противозависимости, когда мать идет на любые уступки ребенку, чтобы только избежать сепарации. 

Второй тип зависимого поведения исходит из протиовположного механизма регуляции отношений. В нем субъект использует другого, отказывая ему в праве быть отдельным и имеющим собственные потребности. Такая мама стремиться к тотальному контролю, который проявляется не только над ребенком, но и контроль над самой собой. Часто в реализации материнского труда такая женщина стремится к тотальному перфекционизм. Многие подобные мамы жалуются на отсутствие сил, эмоциональное выгорание, к которому ведет подобный стиль материнства. Однако он так же оказывается не удовлетворяющим потребности ребенка, поскольку не распознает их. Подобная мать часто использует ребенка как объект для своей эмоциональной разрядки и не терпит проявлений его автономности, подавляя его проявления активности, самостоятельности и проявления его формирующейся личности. 

Выводы: 

Травмы раннего развития, заложившие дефициты на этапе созависимости и/или противозависимости в детском опыте, женщины будут создавать предпосылки к нарушению прохождения сепарационного процесса между ней и ее детьми. 

Женщина склонная к созависимому типу отношений предрасположена к тому, чтобы устанавливать с ребенком отношения эмоциональной зависимости, а ненадежной привязанности. 

Эмоциональная зависимость матери мешает ей распознавать и удовлетворять истинные потребности ребенка, подменяя их собственными потребностями и проекциями, что ведет к неудовлетворительному прохождению процесса сепарации.

Дальнейшие направления исследования: 

Одним из ведущих достижений успешного прохождения процесса сепарации является обретение своего Я и выход за пределы расщепления, способность выносить свою отдельность, а так же консолидация «хорошего и плохого» объекта. В этом контексте мы видим перспективным дальнейшее направление исследования как можно помочь матери обрести состояние интегративной целостности личности как стержня, способного противостоять созависимым тенденциям и обеспечить позитивное установление надежной связи и прохождение процесса сепарации с ребенком.

Так же интересным представляется провести исследование связи между уровнем сепарации женщины от своей матери и ее успешным прохождением репарационного процесса с собственными детьми.

Литература

1. Brish K. H. Therapy of attachment disorders: from theory to practice. Translated from German, Moscow: Kogito-Center, 2014.
2. Burmenskaya G. V. Methods of diagnostics of attachment to the mother in preschool and primary school age. Psychological diagnostics, Volume 4, 2005.
3. Vasilenko M. A. Attachment of the child to the mother as a factor of early socialization. Proceedings of the Herzen Russian state pedagogical University. Volume 129, 2011.
4. Korolenko C. P., Dmitrieva N. In. Sociodynamic psychiatry. Novosibirsk: ngpu Publishing house, 2001.
5. Motorina N. V. On the formation of relationships in the dyad «Mother-child» in the first years after the birth of a child. European science, 2014, Volume 1, 2014.
6. Pestov M. G. Emotional dependence: diagnostics for coping strategies. Saint Petersburg: center for humanitarian initiatives; Dobrosvet, 2019.
7.  Weinhold B., Weinhold J. Release from codependency. Second edition, revised. Translation from English by A. G. Cheslavskiy. M: Independent firm «Class», 2019.

К проблеме девиации материнского отношения в контексте нарушений сепарационного процесса

Библиографическая ссылка: 

Девиантное материнство — активно исследуемый в современных условиях феномен. Наиболее широко эта тема представлена в работах В.И. Бутмана, М.С. Радионовой, А.Я. Вари и других.  Пристальное внимание к нему ученых в области психологии обусловлен новым уровнем осмысления значимости роли матери в формировании личности ребенка. Однако при этом актуальный этап развития общества с его расширенными представлениями о семье, быстрым изменением условий, высоким уровнем нестабильности всех сфер жизни и повышением социального внимания к матери и качеству выполнения ею материнского труда, ставит многих женщин в ситуацию повышенного стресса и заставляет искать новые смыслы как своего материнства, так и отношения к ребенку. Вместе с тем, современная мать  существует не сама по себе, а в контексте семейной системы.  Эта точка зрения представлена наиболее широко в парадигме трансгенерационного подхода представленного в работах  М. Боуэна, А.А. Шутценберга, В. Де Гольджака, Б. Хеллингера. Исследования, представленные в работах И.Н Мальковой, Л.Г. Жедуновой показывают, что «семейный опыт оказывает влияние на формирование эмоционально-оценочной и когнитивной составляющих материнского отношения» [3,с. 223].

При этом, как показывают исследования Г.Г. Филипповой, В.И. Варга, Г.В. Скобля, личность многих «женщин не готовых к эффективному материнству формировалась в своеобразной субкультуре агрессии , часть из них в детстве страдали от унижающего достоинство угнетения и холодного отношения со стороны своих родителей» [2, c.91]. Вместе с тем, как отмечают в своих исследованиях Дженей и Барри  Уайнхолд, незавершенные стадии развития будут стремиться к завершению, как только возникнет такая возможность. Любая ситуация, напоминающая ситуацию, имевшую место в жизни человека раньше и обслуженная незавершенной стадией развития, выдвинет этот незавершенный процесс на первый план [5, c.83]. Именно это, по нашему мнению [4]. Большое количество матерей проявляют черты эмоциональной зависимости в отношениях с ребенком, что мы рассматриваем как фактор нарушения материнского отношения и, что фактически нарушает их возможность строить с ребенком надежную и здоровую привязанность, нарушает процесс сепарации ребенка, вовлекая его в симбиотическую привязанность с матерью.

Вслед за Г.Г. Филипповой, нам представляется важным рассматривать проблему девиантного материнства  как комплекс проблем, связанных не только с матерями, отказывающимися от своих детей и проявляющими по отношению к ним открытое пренебрежение и насилие, но и с нарушениями материнское-детских отношений, которые служат причиной снижения эмоционального благополучия ребенка и отклонений в его оптимальном психическом развитии [6, c.25].

Мы рассматриваем материнское отношение как комплекс поведенческих, когнитивных и эмоционально-оценочных компонентов, которые в совокупности проявляются как отношение женщины к ребенку. Материнское отношение является определяющим фактором в становлении и реализации материнское-детского взаимодействия и лежит в основе всего поведения матери, тем самым, создавая уникальную для ребенка ситуацию развития, в которой формируются его индивидуально-типологические и личностные особенности [1].

В данной работе нас интересуют нарушения материнского отношения, складывающиеся в процессе сепарационного процесса женщины со своей матерью и возможного переноса этого неблагоприятного опыта на сепарационный процесс со своим ребенком. 

С целью подтверждения или опровержения данной гипотезы нами было проведено исследование в группе из 38 женщин-матерей. Все женщины состоят в браке, имеют детей в возрасте от 6 месяцев до 16 лет. Группу составили матери, активно интересующиеся воспитанием, занимающиеся саморазвитием, участвующие в международном проекте для русскоговорящих женщин «Интуитивное Материнство».

В качестве методов исследования нами были использованы метод свободного интервью, в ходе которого женщины рассказывали об основных трудностях своего материнства в данный момент и о своем отношении к собственному детству, давали субъективную оценку отношений со своей матерью.

Так же нами был предложен  авторский опросник, где нами было предложено закончить предложения, цель которых была выявить отношение женщины к сепарационному процессу с ребенком.   Так же нами была использован авторский  опросник «Отношения к конфликту».

В предложенной выборке нами были выделены следующие 3 группы.

Первую группу составили женщины с адекватным типом материнского отношения, показывающие эмоциональную доступность, общий позитивный взгляд на ребенка как «преимущественно хорошего», на себя как «достаточно хорошую мать» и на свое материнство как на «хороший период» жизни.

Вторую группу составили женщины с тревожно-амбивалентным типом материнского отношения, переживающими перепады эмоциональных состояний и эмоциональной доступности ребенку. В интервью эти женщины чаще говорили о ребенке как о том, кто постоянно что-то требует и это утомляет, как о «проблеме» или о множественных проблемах его поведения, здоровья, питания, режима, обучения. Большинство женщин из данной группы признавались в высоком уровне тревоги по поводу того, насколько я хорошая мать. Их переживание материнства представляло из себя соединение постоянной тревоги о собственной несостоятельности в роли матери и надежд на то, что что-то произойдет в их жизни и «все будет хорошо». Большая часть женщин данной группы признавались, что часто переживают яркие эмоциональные состояния негативного спектра, направленные на ребенка, которые в дальнейшем вызывают чувство вины.

Третью группу составили женщины с эмоционально-отстраненным типом, которые признавали, что они не испытывают особых чувств удовольствия или тревоги по поводу своего материнства, что ребенок скорее тяготит их своими обращениями. Некоторые из них так же как и представительницы 2 группы выражали опасения по поводу того, «насколько я хорошая мать». Находясь в современном информационном пространстве, транслирующем образец «всегда эмоционально доступной матери», они ощущают, что не соответствуют данному образцу, но не испытывают такой сильной вины за это, как женщины 2 группы. Их описания своего отношения к материнству в ходе интервью носило скорее риторику ориентации на другие сферы жизни: карьеру, отношения с партнером, самореализацию. Значительная часть представительниц данной группы в ходе интервью рассказывало о том, что решение о рождении ребенка было продиктовано скорее различного рода внешними императивами «пора», «надо»,  «время уходит», «муж хочет ребенка», «мама хочет внуков».

В процентном соотношении произошло следующее распределение участниц исследования между данными 3 группами: адекватный тип материнского отношения 28.9% , тревожно-амбивалентный тип материнского отношения 52.6%, эмоционально-отстраненный тип  материнского отношения 18.4%.

Нам представляется важным дальнейшее расширение выборки, поскольку данные могут быть обусловлены тем, что участницы исследования — женщины, активно интересующиеся воспитанием, ищущие решение проблем в воспитании ребенка, участницы международного проекта для русскоговорящих женщин «Интуитивное материнство». С этим может быть связано то, что основное количество составили женщины с тревожно-амбивалентным типом привязанности.

В ходе проведенного интервью было установлено, что женщины 1 группы с адекватным типом материнского отношения воспоминают свои отношения с матерью как хорошие, описывают свое детство, как счастливое, в котором мать поддерживала, иногда была строгой, но в целом откликалась на их потребности.  Женщины 2 группы разделились на тех, кто описывает отношения с матерью как конфликтные (60%), другая часть (40%)  как отношения, основной эмоцией в которых было и остается чувство вины. В третьей группе 4 из 7 женщин сказали о том, что они не пмонят свое детство, но оно было «нормальным», 2 женщины описывали отношения как «рано стала взрослой» и мама постоянно отсутствовала на работе, 1 женщина выросла в ситуации где мать присутствовала эпизодически, часто оставляя ее у других родственников.

Нам так же было интересно проследить отношение матерей разных групп в контексте их переживания своего детского опыта и влияние этих показателей на отношение к конфликту, который составляет неизбежную часть сепарационного процесса, где ребенок должен противопоставить свое Я материнской фигуре, и что особенно активно происходит на третьем году жизни, который многие из опрошенных матерей описывали в интервью как: ужасный период, когда все пошло не так; время, когда я наверное нанесла ребенку много травм, время до которого у нас все было хорошо; тяжелый период, когда я перестала получать удовольствие от материнства; время, когда мое отношение к ребенку стало меняться не в лучшую сторону; период, когда мы потеряли контакт.

Полученные данные представляются нам интересными в контексте результатов исследований, представленных И.Н. Малковой и Л.Г. Жедуновой, которые отмечают, что «нарушения отношения с матерью ведут к восприятию внутрисемейных контактов как конфликтных» [3, с.225]

Проведя опросник, мы обнаружили,  что описывая свое отношение к конфликту, женщины из 1 группы выразили к нему отношение как к части жизни и не указывали, что испытывают перед ним страх. Они выносят конфликты с ребенком и не спешат его немедленно успокоить тем или иным образом, считают нормальным, чтобы ребенок переживал разные чувства. 65% женщин, представленных во 2 группе воспринимают конфликт как свою личную неудачу, 24% видят в конфликте с ребенком свое материнское фиаско. В то время как женщины из 3 группы в большинстве своем (71.%) отмечали, что видят в конфликте личный вызов, стимулирующие вступить в борьбу и 28.5% женщин занимают позицию избегания конфликта любой ценой.

Таким образом мы видим определенную связь, требующую дальнейшего исследования, которая проявляется между завершённостью сепарационного процесса женщины со своей матерью и уровнем ее материнского отношения к своим детям.

Так же в ходе исследования нам было интересно проследить связь типа материнского отношения с нарушением сепарационного процесса матери и ребенка. Данные нарушения мы разделили на 2 основных типа: симбиотическая вовлеченность в ребенка и избегание контакта, отталкивание ребенка. Для анализа этого параметра мы провели авторский опросник, где предложили женщинам дополнить предложения, определяющие их отношение к близости с ребенком и к процессу его сепарации от них.

Женщины из 1 группы материнского отношения определили ощущение своей близости с ребенком в позитивной риторике: как надежная ниточка, поддержка, радость, доверие, что-то радостное внутри, тепло, любовь, его опора на меня.

Женщины из 2 группы материнского отношения определили ее в более противоречивых выражениях: он мой смысл, это то, что делает жизнь важной, это часть меня, это особое место внутри меня, это связь, но связь с противопоставлением, объятия. Часть женщин данной группы использовали экзальтированные выражения: это все, это бесконечная любовь, это что-то огромное, это мое счастье!

Женщины 3 группы материнского отношения использовали выражения либо нейтрального характера: часть жизни, нормальная любовь,  либо более негативной риторики: удушающе, требования от меня, что-то,  что я недостаточно ощущаю, давление.

Мысли о необходимости расставания с ребенком (отдать в детский сад), вызывают у женщин 1 группы: спокойствие, уверенность, так надо, этап, волнение, хороший ли сад.

У женщин 2 группы: беспокойство, сожаление, что плохо позаботилась о нем, тревогу, печаль, озабоченность, сопротивление, как все пройдет?

У женщин 3 группы это вызывает скорее чувство облегчения: это нормально, радость, пора, облегчение, наконец-то.

Вопросы, направленные на выявление возможной эмоциональной зависимости матери от ребенка, которую мы рассматриваем как показатель нарушения сепарационного процесса со стороны матери, были представлены следующими:

«Когда я делаю не так как хочет ребенок, я чувствую…»

Матери 1 группы материнского отношения  отмечали здесь: спокойствие, уверенность в своей правоте, что буду должна принять его гневные чувства, что выставлю ему границы, могу испытывать некоторое напряжение, но я справлюсь.

Матери 2 и 3 группы материнского отношения давали в данном вопросе сходные ответ:  сожаление, вина, печаль, страх, беспомощность, сомнения, его обиду, непонимание, злость на меня.

«Когда ребенок делает не так как я хочу, я чувствую…»

Женщины 1 группы материнского отношения отмечали здесь: огорчение, что он интересен в своем упрямстве, развивается и растет, но злюсь когда не в ресурсе, радость — ребенок показывает свой характер, гордость.

Женщины 2 и 3 группы в данном вопросе так же имели мало отличий и описывали следующие чувства: раздражение, беспомощность, злость, сожаление, бессилие.

На вопрос о том, что для них сепарация, женщины 1 группы материнского отношения описывали ее как: естественный и постепенный процесс, перестройка отношений, самостоятельность ребенка, процесс взросления, новая реальность, готовность развиваться дальше самому, а не только через меня, нужный процесс.

Женщины 2 группы описали его так же как важный, но болезненный, важный этап его жизни, но мне грустно, тревожный процесс, он становится более самостоятельным, но в то же время некоторая пустота внутри, разделение на части.

 Женщины 3 группы описали его как освобождение, возможность стать более свободной, больше свободы для меня, важный этап в жизни.

Так же нами был задан вопрос о том как мама себя чувствует, когда ребенок нуждается в ней. Женщины из 1 группы описали это как: желание помочь, необходимость ответить на его потребность. По-разному,  иногда хочу поддержать, иногда нет ресурса и не могу поддержать, отказываю. Желание помочь, радость.

Женщины из 2 группы описывали свои чувства как: удовлетворение от того, что я хоть кому-то нужна, радость быть нужной, беспокойство, что он не справляется без меня, то  желание откликнуться, то раздражение, тревогу, кажется, что раз он во мне нуждается, что-то произошло с ним. Несамостоятельный и недостаточный — значит я плохая мама. Польщенной, но чаще раздражаюсь.

Женщины из 3 группы: мой долг помогать ему, тревога, необходимость ответить на его потребность, призыв.

Таким образом, мы приходим к следующим выводам:

  1. Нарушения детско-родительских отношений в собственной родительской семье женщины оказывают влияние на ее материнское отношение к собственному ребенку. Женщина воспринимает отношения как конфликтные, но при этом испытывает страх конфликта, не видя его развивающего потенциала как аспекта сепарационного процесса как естественной части взросления ребенка.
  2. Негативное отношение к конфликту, чувство собственной беспомощности, тревога за ребенка могут приводить женщину к состоянию эмоциональной зависимости от ребенка, тормозящему процесс сепарации.
  3. Негативные аффективные переживания матери в процессе сепарации ребенка, заставляют ее испытывать неуверенность, видеть себя как «недостаточно хорошую» мать, испытывать трудности с установлением границ ребенку.
  4. Матери с тревожно-амбивалентной привязанностью в большей мере, чем других типов склонны к тревоге на этапе, когда ребенок начинает путь социализации и могут удерживать его под своей опекой, отказываясь от идеи посещения детского сада.

Нам представляется интересным дальнейшее исследование темы в направлении поиска работающих моделей коррекции типа материнского отношения для оптимизации прохождения процесса сепарации матери и ребенка.

Литература

1. Винникот, Д.В. Маленькие дети и их матери. — М.: Класс, 1997 — 87с.
2. Даренских С.С. Проблема девиантного материнства в современном обществе.//Ломоносовские чтения на Алтае. Секция «Психологе-педагогические проблемы…» 2013 с. 90-94
3. Малькова И.Н.. Жедунова Л.Г. Трансляция семейного опыта как фактор формирования материнского отношения.
4. Сорокина Е.Н. Проявление матерью черт эмоциональной зависимости. Детско-родительских отношениях как фактор нарушения репарационного процесса в диаде мать-дитя.
5. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Перевод с английского А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. -364 с.
6. Филиппова, Г.Г. Психология материнства: учебное пособие для среднего профессионального образования/ Г.Г. Филиппова. — 2-е изд., испр. и дом. — Москва:  Издательствао Юрайт, 2020 — 212с.

Критерии Материнской сепарации

Библиографическая ссылка: 

Мы рассматриваем сепарацию как процесс, происходящий в течение всей жизни — как форму личностного развития и обретения большей самоактуализации. Традиционно понятие сепарации рассматривается в контексте процесса становления личности ребенка в обретении автономии от матери (М. Малер, Ф. Пайн [15], Дж. Мак-Девитт [14], супруги Уайнхолд [25]). Мы утверждаем, что феномен сепарации не ограничивается детско-родительским контекстом: исследователи говорят о психологической сепарации как феномене межличностных отношений (A. A. Дитюк) [7]; изучают механизмы психологической сепарации (Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко) [27], определяют проблемное поле исследования феномена сепарации (А. Ю. Маленова) [13] и т.д.

В зарубежной психологии этапы прохождения сепарации представлены в психоаналитическом направлении через периодизацию развития личности (М. Малер [15], Дж. Мак-Девитт [14], З. Фрейд [26], М. Кляйн [10], Д. Винникот [2], Дж. Боулби [4], X. Кохут [11], П. Блос [2], О. Кернберг [9], R. Josselsson [29] и др.).

Этапы прохождения ребенком процессов сепарации в отечественной психологии описываются в рамках концепций периодизации развития и возрастных кризисов (Л. С. Выготский [6], Д. Б. Эльконин [28], А. Н. Леонтьев [11], Л. И. Божович [3], Л. Ф. Обухова [16], В. И. Слободчиков [21], К. Н. Поливанова [19], Т. В. Драгунова [8]).

В данной статье мы сосредоточимся на понятиях функциональной и дисфункциональной сепарации, а также выделим критерии (показатели) материнской сепарации в отношениях с ребенком.

Мы предлагаем термин “дисфункциональная сепарация” для характеристики материнской сепарации, отталкиваясь от понимания того, что мать, в первую очередь (на начальном этапе взаимоотношений с ребенком) — это совокупность функций, причем не только физических (кормление, уход и т.д.), но и психических, психоэмоциональных (чувствование потребностей ребенка и своевременная реакция на них, эмоциональная доступность и отзывчивость матери). При дисфункциональной сепарации некоторые из этих аспектов имеют отклонения, нарушающие естественное и гармоничное развитие отношений матери и ребёнка.

В свою очередь, функциональная материнская сепарация, представленная в единстве двух векторов — собственной детской сепарации матери и сепарации матери от собственного ребенка, — позволяет женщине-матери не сливаться с ребенком, но и не расщепляться от него, выдерживать неизбежное напряжение в их отношениях, когда ребенок должен противопоставить себя матери, чтобы дифференцировать себя от нее. Это создает устойчивую безопасную среду для сепарационного процесса ребенка и закладывает основы для надежной модели привязанности.

Исследователи психологической сепарации личности рассматривают ее в дихотомии “гармоничный-дисгармоничный” (Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко [27]). “При проявлении дисгармоничной сепарации доминируют механизмы, способствующие разъединению, либо наоборот, слиянию ролей, паттернов поведения и др.” [27, с. 86]. Мы, в свою очередь, объясняя природу материнской сепарации, уточняем эту дихотомию, отталкиваясь от функционального аспекта материнско-детского взаимодействия. Фактически, суть нарушений процесса сепарации остается в рамках фиксации на слиянии или на противопоставлении (разъединении), в терминологии Н. Е. Харламенковой и других.

Стоит отметить также, что мы понимаем процесс сепарации женщины-матери в контексте двойной симбиотической поляризации, где первой полярностью является собственная мать женщины-матери, а второй — ее ребенок (подробнее мы рассматриваем эту тему в других статьях).

С целью более глубокого понимания аспекта сепарации матери от ребенка, можем выделить следующие критерии (показатели) материнской сепарации.

  1. Эмоциональная независимость

Эмоциональность женщины-матери помогает ей выполнять свою материнскую функцию — быть чуткой, своевременно откликаться на потребности ребенка (в том числе эмоциональные), помогать его регуляции возбуждения, что особенно важно в младенческом и раннем возрасте, когда нервная система ребенка еще незрелая. Эмоциональная доступность матери, ее способность контейнировать чувства ребенка помогает ему начать осознавать себя и ложится в основу формирования надежной привязанности, становится условием функционального прохождения процесса сепарации-индивидуации ребёнка.

Эмоциональная жизнь матери — безусловно, один из важнейших аспектов материнства и материнствования. Вместе с тем, как показывает опыт, достаточно часто женщина-мать оказывается подвержена эмоциональному заражению от ребенка, перенимает его состояние, а не контейнирует его, сливается с ним в его переживании, оказывается уязвима и высокочувствительна к его эмоциональным состояниям. Такая эмоциональная зависимость от ребенка мешает матери выставлять ему здоровые границы, порой мать готова на все, чтобы ребенок не расстроился, не обиделся, не разозлился. В результате этого мать идет на постоянные уступки ребёнку, пытается удовлетворить любое его желание, каприз, истощается в этом процессе, а когда силы заканчиваются, — срывается на него, далее поглощается чувством вины, и старается (еще больше) избежать трудных чувств ребенка, которые переживает очень тяжело. Неизбежная в воспитании доля конфликтности, возникающая на стыке интересов матери, других членов семьи, общества, и желаний ребёнка, воспринимается эмоционально зависимой от ребенка матерью как поражение, фиаско её материнской роли, которую она достаточно часто воспринимает идеализированно, как необходимость всегда удерживать ребенка и удерживаться самой в позитивном эмоциональном спектре.

Эмоциональная независимость матери от ребенка не тождественна, в нашем представлении, эмоциональной отстраненности или эмоциональной недоступности матери (подобные явления — не признак эмоциональной независимости, а обратная сторона эмоциональной зависимости женщины-матери при ее фиксации на контрзависимой фазе). Мы рассматриваем эмоциональную независимость как аспект функциональной материнской сепарации – способность сохранять собственную эмоциональную целостность, осознанно разграничивать свое переживание от переживания ребенка, не брать на свой счет любое недовольство ребенка, способность контейнировать его чувства, не вовлекаясь в них, удерживая метапозицию относительно переживаемых им состояний, помогая их рефлексировать.

Эмоциональная зависимость матери от ребенка представляется нам одним из ключевых и одним из самых сложных аспектов дисфункциональной материнской сепарации. Достаточно часто эмоциональная зависимость матери от ребенка оказывается обусловлена неблагополучным прохождением детской сепарации самой женщины-матери (от собственной матери). Особенно ярко это наблюдается у матерей с фиксацией на стадии созависимости. При этом мы наблюдаем, что не происходит качественной дифференциации собственных чувств и чувств матери, что может усугубляться ситуацией, где мать могла использовать дочь как подругу, наперсницу, “выгружая” в неё свои переживания, эмоциональные состояния; в ряде случаев — с обвинением дочери в чувствах матери. В этом случае эмоциональное слияние представляется нормой, границы собственного эмоционального переживания трудно отличимы от эмоционального переживания других людей. Также эта трудность наблюдается у людей с повышенным от природы чувством эмпатии, которые сильно зависимы в собственном переживании от эмоционального поля других людей.

Нам также представляется значимым влияние материнского мифа на возникновение эмоциональной зависимости в материнстве. Достаточно часто случается, что женщина-мать умеет дифференцировать свои эмоции от эмоций других людей, имеет хороший уровень эмоциональной саморегуляции, умеет избегать “заражения” эмоциональным полем других людей, однако, становясь мамой, оказывается уязвима к эмоциональному слиянию с ребенком, поскольку в её системе убеждений, транслируемых материнским мифом, “хорошая мать” обладает определенным набором качеств, среди которых: “тотальная эмоциональная доступность” ребенку; способность создать ребенку детство, наполненное исключительно позитивными чувствами; представление о крайней эмоциональной уязвимости ребенка и его нервной системы, что заставляет её бояться любых бурных проявлений чувств со стороны ребёнка. Порой такой страх перед эмоциональными проявлениями ребенка оказывается обусловлен жизненным опытом и травматизмом самой женщины-матери, не связанным с материнским мифом. Достаточно часто женщина боится проявления конфликтных, негативно-окрашенных, в особенности — агрессивных чувств, в случае, если её детство прошло в семье, где были алкоголе-зависимые члены семьи, бурные скандалы, проявления агрессии.

Эмоциональная зависимость женщины-матери может проявляться также и в отношениях с партнером (мужем), авторитетными для неё людьми. В этом случае ей часто трудно принимать независимые родительские решения, если она опасается негативной эмоциональной реакции со стороны значимых для неё людей (мама, муж, подруга, сестра, воспитательница, учитель, эксперт и т.д.). Кроме того, эмоциональная зависимость от значимых других делает женщину-мать уязвимой к “затоплению”, “заражению” их чувствами (к примеру, муж обижен на женщину, она “заражается” его эмоциональным полем и приходит в отношения с ребёнком, наполненная эмоциями, которые часто адресует ребенку, создавая у него трудности ориентации в ситуации — что я сделал, что произошло, что мама так реагирует, переживает такие чувства в данной ситуации).

  1. Самоактуализация

В современном понимании, самоактуализация отражает механизм формирования иерархической структуры ценностно-смыслового универсума личности и объясняет потребности в расширении мировоззренческих и деятельностных детерминант бытия в культуре [22, с. 29]. Вслед за Павлом Пискарёвым [17, с. 7] мы осознаем, что эпоха актуального времени, которую он называет эпохой метамодерна [18] представляет собой эпоху “трансформации социальной нормы” [17 с. 7], где “человек больше не обязан быть таким, “как нужно”, и критерии нормы не столько размыты, сколько разнообразны: одновременно сосуществуют разные критерии нормы. Задача состоит в выстраивании собственного “ценностно-смыслового универсума” и выработке собственных социальных норм. То есть человек метамодерна больше не обязан быть “таким, как нужно”. 

Под самоактуализацией женщины-матери актуального времени мы, таким образом, понимаем ее способность принимать решения и нести ответственность, свободную от внутренних ограничений, основанную на собственной аксиосфере и осознании самой себя (своих особенностей, свойств, убеждений, ценностей, выборов, духовных устремлений). Практически это выражается в управляемой самой женщиной-матерью дистанции между ее системой убеждений, выборов, ценностей и системой убеждений и ценностей значимых людей (родители, супруг, подруги, эксперты и др.), также в дистанцировании от материнского мифа.

Так, женщина с дисфункциональной сепарацией, фиксированной в стадии созависимости, склонна к слиянию с мнением (конформности) значимых других. Это часто выражается не только в том, что женщина принимает чужие выборы как свои (“моя мать ушла с работы, чтобы вырастить нас, я откажусь от своей карьеры, поскольку я стала матерью”), но и в обобщениях (“все мамы носят детей в слингах, я буду носить ребенка в слинге, несмотря на то, что мне это некомфортно”). Часто такая женщина-мать пытается следовать инструкциям разных экспертов, стремясь совместить “все лучшее” в своем материнствовании (“я буду заниматься с ребенком “мягкой школой”, “монтессори”, “babycontact” и другими методиками одновременно”). При этом важно понимать, что подобное совмещение разных методик хаотично, а не интегративно. Женщина пытается совместить разные рекомендации внешних специалистов, не оценивая их критически, не пропуская через призму собственного восприятия (как это подходит мне и как это подходит моему ребёнку) и собственной системы ценностей. Если рекомендации носят противоречивый характер, это может вызывать внутренний конфликт и чувство неудачи — “как мне сделать и то, и это, совместить несовместимое?”

В случае дисфункциональной сепарации женщины-матери с контрзависимой фиксацией также происходит недостаточная самоактуализация. Женщина включается “в борьбу с авторитетами” и пытается найти “единственно правильный вариант”, не учитывая контекста ситуации, испытывая трудности с тем, чтобы увидеть здравое зерно в том или ином подходе, рекомендации. Часто мнение другого (мамы, супруга, эксперта) отрицается без анализа его конструктивности, просто на основании того, что это исходит от данного “другого”.  Как указывает английский философ ХХ века Исайя Берлин, автор эссе “Две концепции свободы” [1] негативные теории интересуются областью, где субъект должен быть свободен от вмешательства, а позитивные — тем, кто или что контролирует”. При этом Ч. Тэйлор [23, с. 189] пишет, что доктрины позитивной свободы “интересуются таким взглядом на свободу, который предусматривает осуществление контроля над своей жизнью”. С этой точки зрения человек свободен лишь до той степени, до какой эффективно самоопределяется и строит свою жизнь.

Женщина-мать с контрзависимой фиксацией фактически строит свою жизнь и свое материнствование через призму негативной свободы, часто упуская из виду индивидуальность своего ребенка, занятая борьбой с тем или иным внешним авторитетом. В то время как самоактуализация позволяет женщине-матери выбирать и смотреть на мнение другого, его рекомендации, жизненный опыт других людей более целостно, выбирая для себя то, что может ей быть созвучно, подходить её целям, ценностям, контексту той или иной ситуации и адаптивно менять эти подходы в зависимости от изменений ребенка. К последним можем отнести: возрастные изменения; изменения состояния (например, заболевает, устал, не выспался, переживает стресс и т.д.); изменений внешних условий (переезд в другое социо-культурное пространство; смена режима жизни в связи с рождением следующего ребенка, в связи с ограничительными мерами, в связи с выходом кого-то из членов семьи на работу в условиях домашнего офиса и проч.); изменений собственных приоритетов (включилась в интересный творческий или рабочий проект; забеременела следующим ребенком; начала обучение и проч.).

  1. Многоролевая самоидентификация

В нашем представлении мать, которая фиксирована в созависимой стадии сепарации, достаточно часто склонна сливаться только с одной функциональной ролью, что, на наш взгляд, связано с тем, что дисфункционально пройденная стадия далее влечет за собой нарушения прохождения дальнейших стадий, поскольку они оказываются эволюционно взаимосвязаны [24, с. 54].

Таким образом часто оказывается нарушено прохождение такой субфазы сепарации-индивидуации (приходящейся на контрзависимую стадию развития), как “консолидация индивидуальности” [15, с. 176-177]. В результате этого складывается представление обо всех явлениях по принципу “или…или”, что особенно показательно в сфере ролевого репертуара: женщина ощущает себя или матерью, или кем-то иным (жена, сотрудница, художница и пр.) Также фиксации только на одной роли матери способствует, зачастую, материнский миф, который может нести семейную установку жертвенного материнства “вся жизнь — детям”. В этом случае идентификация с ролью матери заставляет женщину редуцировать реализацию себя в иных ролях, за пределами материнской роли. Это приводит к гиперценности ребенка как объекта, через который женщина реализует сверхценную для нее роль матери. В этом случае женщина ощущает себя “живой”, “важной”, “нужной”, “имеющей право на жизнь”, только реализуя себя как мать. Это мешает ей давать ребенку здоровую, нарастающую по мере взросления, автономию, ведь это означает снижение её значимости как матери в её собственной жизни, создает внутреннюю пустоту. Тем более трудным для такой матери оказывается возможность отпустить ребенка в автономную жизнь, дать ему “вылететь из гнезда”. После этого женщина ощущает себя “ненужной”, фактически, теряет цель своей жизни; иногда она торопит выросшего ребенка (если он все же сумел, в той или иной мере, сепарироваться от матери и создать собственную автономную жизнь), чтобы он быстрее создавал семью, рожал детей — внуков для бабушки. Достаточно часто такая динамика прослеживается в нескольких поколениях, где демографический выбор совершается под давлением старшего поколения (“давай скорее роди мне внуков”), а в дальнейшем бабушка начинает “воспитывать” внуков как собственных детей, навязывая свое мнение молодой матери.

Контрзависимая фиксация может вызывать у женщины определенный внутренний конфликт с ролью матери, создавая чувство “ловушки”, желание быстрее вернуться к другим значимым ролям (выйти на работу, заняться волонтерской деятельностью, организовать какой-то проект).

Функциональная сепарация позволяет женщине-матери совместить различные ролевые идентификации и перемещаться между ними, органично совмещая их в зависимости от условий жизни и собственных целей, видя увеличение вклада в ту или иную роль на определенном временном участке как ограниченный по времени осознанный “проект”. Это может выражаться в таких установках: “сейчас я — мать этого младенца, и я должна большую часть себя посвятить этой роли, потому что он нуждается во мне в эти первые годы жизни, но потом я выйду на работу, реализую свои планы и так далее”. Женщина может совмещать разные роли внутри своего материнствования (“я — мать и я занята воспитанием ребенка, сейчас я вышла из дома в магазин и я погружена в шопинг, не раздумывая как там чувствует себя оставленный с няней ребенок”; “сейчас я участница тренинга и погружена в деятельность этого тренинга”; “сейчас я организатор свадьбы своей подруги и я выполняю задачи по организации мероприятия, отдав свое внимание этой роли”). Подобная переключаемость между ролями помогает женщине поддерживать позитивный эмоциональный тонус; переключение дает разгрузку, позволяет чувствовать себя позитивно в неизбежные периоды неуспешности в той или иной роли (“на работе ошибка в отчете, но я чувствую себя хорошим организатором свадьбы и прекрасной мамой, веселясь с ребенком”; “ребенок проживает фазу негативизма, спорит и не слушается, но я хорошо справляюсь с  рабочими задачами, чувствую себя хорошей подругой, организовав встречу одноклассников и т.д.”).

  1. Осознание фреймов детства и выход за их пределы

Фреймы — это устойчивые бессознательные паттерны социального реагирования в той или иной ситуации. Вероятно, на индивидуальном уровне большая их часть формируется в детском возрасте как адаптивные механизмы внутри отношений с родителями. Становясь матерью, женщина продолжает воспроизводить многие из них неосознанно, несмотря на то, что внешние условия, как и её собственная роль (от ребенка — к матери), сильно изменились. Продолжая “отыгрывать” привычные ей роли в рамках устоявшихся фреймов, мать может, например, уйти в слезы в ситуации конфликта, в том числе — конфликта с ребенком (последствие дисфункциональной сепарации с созависимой фиксацией), агрессивно защищать свою позицию при любом требовании от другого человека, в том числе — ребенка (последствие дисфункциональной сепарации с контрзависимой фиксацией).

Переход к материнской роли требует осознавания своих фреймов, особенно связанных с детским опытом, который актуализируется при вхождении в собственное материнство. Если этого не происходит, женщина-мать нередко попадает в детские реакции; фактически, происходит инверсия ролей со своим ребенком, от которого она бессознательно может ждать эмоциональной поддержки, терпения, принятия, удовлетворения тех или иных своих физических потребностей (“я замерзла, ну как ты не понимаешь, что нужно идти домой”) и психологических потребностей (“мне одиноко, дай мне почувствовать себя нужной, ценной”).

Осознавая ту или иную свою реакцию, женщина-мать обретает свободу управлять собой, ситуацией, делать выборы, которые будут удовлетворять потребностям ее, ребенка, задач ситуации и контексту этой ситуации.

  1. Консолидация объекта (выход из черно-белой картины мира).

Под консолидацией объекта мы понимаем, вслед за М. Малер, Э. Якобсон [15, с. 177] преодоление полярности детского мировосприятия. Расщепление объектного мира на хорошее и плохое, свойственное детскому периоду, преодолевается в консолидации объектов как поливариативных, неоднозначных, способных проявляться с разных сторон. Консолидация объекта и выход из черно-белой картины мира для женщины-матери является показателем сепарации, появляющимся в таких конкретных признаках: насколько женщина-мать может смотреть поливариативно на ситуацию, себя, ребенка, мир. Поляризация объекта, его расщепленность на “белую” и “черную” стороны преодолевается в восприятии объекта как неоднозначного, в том числе — зависящего от призмы мировосприятия субъекта. Интересно, что детская расщепленность объекта, сохраняющаяся во взрослом возрасте в позиции “мать хорошая — мать плохая”, переносится на другие объекты, существует как призма восприятия других объектов, превращается в модель, которая рождает расщепленное восприятие мира в целом. Заметим, что “достаточно хорошая мать” (термин, введенный Д. Винникотом) — конструкт, помогающий женщине-матери выйти из черно-белой картины мира “прекрасная мать — ужасная мать”, и консолидировать материнство, так же как мать и ребенка, в качестве сложных, неоднозначных феноменов. Ни материнство в целом, ни женщина-мать, ни ребенок не являются однозначно “хорошими” или “плохими”, а являются сложными, противоречивыми феноменами, не описываемыми в парадигме этических полярностей “хорошее-плохое”.

Описанная выше консолидация объекта как критерий материнской сепарации важна также в контексте интегративной целостности личности: мать может проявлять весь спектр чувств, от любви до ярости, без расщепления на “хорошую” и “плохую” ипостаси. Можно сказать, что архетипическое измерение интегративной целостности личности проявлено в диалектическом единстве “светлой” и “теневой стороны” личности женщины-матери (по К. Г. Юнгу).

  1. Равностное отношение к родителям (деидеализация)

Равностное отношение к родителям как критерий сепарации является логическим продолжением предыдущего пункта — консолидации объекта (выхода из черно-белой картины мира). Осознание себя как “достаточно хорошей” матери, без поляризации явления материнства на полюсах “ужасная” и “прекрасная” мать, опирается на предшествующее понимание своей матери как “достаточно хорошей”, а также на предшествующую консолидацию образов собственных родителей.

Сепарация от родителей подразумевает прохождение всех этапов (созависимости, контрзависимости, независимости, взаимозависимости), что значит, что, в итоге, мы можем видеть собственную мать, отца как реальных людей со своими сильными и слабыми сторонами. В случае созависимой фиксации женщина-мать продолжает идеализировать своих родителей, что мешает ей выстраивать свой вектор материнства, делать свои выборы, которые она постоянно сравнивает и старается подогнать под выборы, которые делала ее “идеальная” (или “неидеальная”) мать. Это мешает ей адаптироваться к материнствованию актуального времени и, даже если ее мать делала большую часть своих выборов, стратегий материнствования, воспитания достаточно позитивно, то мир изменился и требует от женщины-матери актуального времени пересмотра стратегий материнствования, самоактуализации. С другой стороны, созависимо фиксированная женщина-мать может быть очень зависима от мнения своей матери, которую она “идеализирует”, выполнять все её указания, фактически, оставаясь в позиции ребенка и не осваивая, в полной мере, роль матери собственного ребенка.

В случае контрзависимой фиксации женщина-мать уходит в иную крайность и видит все, что делали ее родители как негативное, “демонизирует” их, тем самым обедняя свою способность принять конструктивные паттерны, переданные из опыта её рода, семьи. Отношения с собственной матерью в этом случае носят конкурентный, конфликтный характер, женщина может противиться участию бабушки в жизни внуков, либо её влияние на них кажется ей негативным, может возникнуть ревность. В ряде случаев такая женщина-мать стремится делать все “не так, как делала моя мать” и при этом она теряет чуткость к контексту ситуации, индивидуальности своего ребенка, к его истинным потребностям, реализуя свою “картинку правильного материнства и детства” вместо оценки реального положения дел.

  1. Адекватная ровная самооценка

Мы, вслед за Л. В. Ревякиной [20], полагаем, что самооценка — не полярный, а многовекторный, пульсирующий феномен, ассоциированный с конкретной ролью (или подролью) из ролевого репертуара женщины-матери. Таким образом, мы не можем говорить о “высокой” или “низкой” самооценке личности женщины-матери вообще, а можем говорить о совокупной (интегративной) самооценке, связанной с “ролевой самооценкой”, то есть самооценкой, проявленной в связи с той или иной ролью женщины-матери (собственно мать, жена, специалист, подруга и т.д.). Что касается материнской роли (во всем множестве ее отдельных компонентов), самооценка, ассоциированная с ней, связана с тем, как внешние наблюдатели оценивают ребенка (детей). Иными словами, материнская самооценка в известной степени зависима (полной независимости, ассертивности в этой области достигнуть невозможно): она зависит от оценки ребенка другими людьми в разных областях жизни самого ребенка (например, на материнскую самооценку может разнонаправленно влиять то, что ребенок достиг значительных успехов в спорте и высоко оценен судьями и тренером, но не проявляет особого рвения в учебе и, соответственно, низко оценен учителями).

  1. Управляемость каждого из уровней материнской сепарации

Факторы, которые женщине-матери необходимо оценивать при управлении сепарационной дистанцией:

возраст ребенка (мать понимает, что младенцу она нужна больше и в других областях жизни, чем подростку, и не стремится быть дальше или ближе, чем того требует возраст ребенка);

психоэмоциональная ситуация (иногда ребенку нужна поддержка и утешение, помощь в саморегуляции, иногда — опыт того, что он в состоянии справиться сам);

социальная ситуация (иногда необходимо вмешательство матери в отношения ребенка с другими людьми — например, при коммуникации с воспитателями или другими детьми, когда ребенку необходимо дать защиту; а иногда вмешательство матери может быть лишним, поскольку в данном случае ребенку нужно учиться самостоятельно решать трудности коммуникативных ситуаций);

морально-аксиологический аспект (в одних ситуациях мать понимает, что ребенку необходимо привить те или иные ценности и моральные ориентиры, в других — мать признает право ребенка искать, формировать свои собственные ценности и моральные установки, отличные от родительских);

и др.

Заметим, что мать может выйти на управляемость каждого из уровней материнской сепарации только в случае конструктивного прохождения собственной сепарации (со своими родителями). В противном случае она будет иметь тенденцию к слиянию (укороченной дистанции) или контрзависимости (неоправданному удлинению дистанции) с ребенком.

  1. Баланс внутреннего и внешнего локусов контроля

На наш взгляд, доминантность внутреннего локуса контроля над внешним является одним из показателей успешности прохождения сепарационного процесса. При этом высокий уровень самокритичности, преимущественно негативная самооценка, самоуничижение, часто встречающееся у современных матерей, как раз свидетельствует о незавершенности сепарационного процесса, неустойчивости образа своего “Я” вне контекста позитивной внешней оценки, что вызывает болезненную эмоциональную зависимость не только от взрослого окружения (муж похвалил или остался недоволен; мама поддержала или обиделась, высказала упрек, недовольство; воспитательница в садике похвалила ребенка и мама принимает это как знак поддержки, позитивной оценки ее в материнской роли, фактически идентифицируясь с ребенком, которого похвалили).  Также происходит и формирование эмоциональной зависимости для поддержания позитивной самооценки и самоидентификации от ребенка (“он ведет себя хорошо — я хорошая мама, он ведет себя плохо — я плохой воспитатель, не могу выставить границы, не могу добиться желаемого; он обиделся — я плохая мама, он не рад — я что-то делаю не так; его хвалят, он нравится — я хорошая мама, его осуждают — я испытываю стыд и злость на ребенка — из-за его промаха я чувствую себя “ужасной матерью”), подробнее об этом мы писали в пункте 5 “Адекватная ровная самооценка”.

Подобное положение дел делает женщину крайне уязвимой как перед внешними противоречивыми мнениями и влияниями, заставляя часто менять свои решения, воспитательные подходы, что дезориентирует ребенка, создает много поведенческих конфликтов, мешает ребенку опереться на мать как на ориентир стабильности, отразиться в ней и обрести устойчивый вектор исследования и формирования своего “Я”, а также делает женщину-мать крайне уязвимой к эмоциональному слиянию с ребенком в попытке контролировать и корректировать его состояния за счет своих эмоций и, наоборот, — формировать свой эмоциональный фон через управление эмоциями ребенка (“купила куклу, чтобы разделить радость дочери, слиться с ее восторгом”).

При функциональной сепарации доминантным локусом контроля остается внутренний: в частности, в присваивании собственных успехов (“я хорошая мать, у меня отличный ребенок, потому что я сама предприняла собственные действия для того, чтобы это так было, а не потому, что обстоятельства случайно сложились таким образом”). Кроме того, основное внимание матери при принятии решений в материнствовании направлено внутрь ее самой, но без отрыва от внешней реальности (с принятием обратной связи от мира).

Итак, мы выделяем 9 критериев материнской сепарации, подробно рассмотренных выше:

  1. Эмоциональная независимость.
  2. Самоактуализация.
  3. Многоролевая самоидентификация.
  4. Осознание фреймов детства и выход за их пределы.
  5. Консолидация объекта (выход из черно-белой картины мира).
  6. Равностное отношение к родителям (деидеализация).
  7. Адекватная ровная самооценка.
  8. Управляемость каждого из уровней материнской сепарации.
  9. Баланс внутреннего и внешнего локуса контроля.

Данные критерии материнской сепарации могут иметь иметь различие в зависимости от функциональной или дисфункциональной сепарации, которая, в свою очередь, выражается в созависимой или контрзависимой фиксации.

Литература

1. Берлин И. Две концепции свободы // Современный либерализм. – М., 1998. – С. 19-43
2. Блос П. Психоанализ подросткового возраста. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2010.  — 272 с.
3. Божович, Л. И. Проблемы формирования личности. Избранные психологические труды / Л. И. Божович. — М.: Воронеж, 2001. — 352 с.
4. Боулби Д. Создание и разрушение эмоциональных связей: Руководство практического психолога / Пер. с англ. В.В. Старовойтова. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2014. — 271 с.
5. Винникот Д. Маленькие дети и их матери. — М.: «Класс», 1998. — 78 с.
6. Выготский, Л. С. Психология развития человека / Л. С. Выготский. — М.: Эксмо-Пресс, 2003. — 1136 с.
7. Дитюк А.А. Психологическая сепарация как феномен межличностных отношений: к проблеме определения понятия // Бюллетень Южноуральского государственного университета. Серия Психология. – 2015. — №8(3). – С. 98-102

8. Драгунова Т. В. Подросток. – М.: Знание, 1976. — 94 с.

9. Кернберг О.Ф. Отношения любви: норма и патология / Отто Кернберг. – М.: Класс, 2018. – 338 с.
10. Кляйн, М. Развитие в психоанализе / М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. — М.: Академический Проект, 2001. — 512 с. 
11. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. – М.: Когито-Центр, 2017. – 568 с.
12. Леонтьев, А. Н. Избранные психологические произведения / А. Н. Леонтьев. — М.: Педагогика, 1983. — 392 с.
13. Маленова А. Ю. Феномен сепарации: определение проблемного поля исследования / А. Ю. Маленова, Ю. В. Потапова // Вестник Омского университета. Серия: Психология. — 2013. — № 2. — С. 41–48
14. Малер М., Мак-Девитт Д. Процесс сепарации-индивидуации и формирование идентичности // Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды / ред. М.В. Ромашкевич. — М., 2005. — 360 с.
15. Малер М.С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: cимбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когти-Центр, 2011. — 413 с.
16. Обухова Л.Ф. Детская психология: Теория, факты, проблемы. – М.: Тривола, 1998. — 351 с.
17. Пискарёв П.М. Homo beatus – человек метамодерна // Власть и общество. — 2019. — №8(8). — С. 4-12
18. Пискарёв П.М. Метамодерн и интегративная методология гуманитарного знания. Диссертация на соискание ученой степени доктора психологических наук. — [Электронный источник]. — Режим доступа:
19. Поливанова, К.Н. Психология возрастных кризисов / К. Н. Поливанова. — М.: Академия, 2000. — 184 с.
20. Ревякина Л.В. Я-концепция и Я-образ: демаркация феноменов и понятий (в контексте помогающей практики) // Современная психология и педагогика: проблемы и решения / Cборник статей по материалам XLII международной науч.-практ. конференции. – Новосибирск: СибАК, 2021. – №1 (40). – С. 83-88
21. Слободчиков В.И. Психология человека: введение в психологию субъективности: учебное пособие / В. И. Слободчиков, Е. И. Исаев. —  М.: Изд-во ПСТГУ, 2014. — 359 с.
22. Тургенева О.Ю.  Нонконформизм и конформизм в социально-философском осмыслении современности. – Дисс. … канд. филос. наук:  09.00.03. — К., 2010. — 229 с.
23. Тэйлор Ч. Что не так с негативной свободой? // Логос. – 2013. – № 2 [92]. – С. 187-207
24. Уайнхолд Б.К., Уайнхолд Дж.Б. Бегство от близости. Избавление ваших отношений от контрзависимости — другой стороны созависимости. — СПб.: ИГ “Весь”, 2014. — 528 с.
25. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Пер. с англ. А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. — 364 с.
26. Фрейд З. Малое собрание сочинений / З. Фрейд. — СПб.: Азбука, 2014. — 608 с.
27. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
28. Эльконин Д. Б. Психическое развитие в детских возрастах: избранные психологические труды / под ред. Д. И. Фельдштейна. — М.: Изд-во Моск. психол.-соц. ин-та; Воронеж: МОДЭК, 2001. — 416 с.
29. Josselson R. Ego development in adolescence. In J. Adelson (Ed.) / R. Josselson. Handbook of Adolescent Psychology. — New York: Wiley, 1980. — P. 188–210.

Переход от диадической к триадической модели как условие функциональной сепарации

Библиографическая ссылка: Сорокина Е. Н. Переход от диадической к триадической модели как условие функциональной сепарации. с388-391 Проблемы современного педагогического образования. — Сборник научных трудов. : — Ялта: РИО ГПА, 2021 . — Вып. 70. — Ч.2. — 412с.

В статьях, посвященных различным аспектам сепарационного процесса, мы писали о значимости материнской сепарации и ее взаимосвязанности с сепарацией ребенка от матери [2, 3, 4, 5]. Мы определяли сепарацию как процесс, длящийся в течение всей жизни (как для матери, так и для ребенка). Также мы писали о несводимости сепарации к отчуждению: по нашему мнению, сепарация — это пульсирующий процесс отдаления и сближения (связанный с авторским понятием сепарационного витка). Отдаление и сближение как полюса сепарационного процесса можно сопоставить с другими полюсами — отчуждение от другого и выстраивание системы отношений с другим. По нашему мнению, сепарация — это интегративный процесс индивидуации (обретения собственного “Я”) и выстраивания актуальных отношений со значимым другим.

Двойную симбиотическую поляризацию в материнской сепарации мы определяем как двуполярно направленный процесс вовлеченности женщины-матери в новый виток эмоционально-психической зависимости — с собственной матерью (с одной стороны), и с собственным ребенком — с другой, — где ей предстоит обрести новый уровень самоидентификации и интегративной целостности своей личности.

Полюса двойной симбиотической поляризации, в случае материнской сепарации, — это собственная мать женщины-матери, а также — ее ребенок.

В процессе двойной симбиотической поляризации женщина создает собственный образ себя как матери (независимый от идентификации с образом собственной матери), а также собственную внутреннюю репрезентацию себя как матери конкретного этого ребенка, отделяя себя от него. Исходным этапом сепарации от ребенка, как и от собственной матери, является неизбежный процесс отождествления и слияния — диада.

В данной статье мы рассмотрим идею триады как необходимого условия сепарации и выхода из диадических отношений, где третий разрушает симбиотическую целостность. При этом, мы говорим не только и не столько о материнской сепарации, сколько о сепарации-индивидуации (фигура третьего, разрушающего диаду “мать-дитя”, необходима для индивидуации ребенка) и сепарации как процессе, длящемся всю жизнь. Тем не менее, тема сепарации-индивидуации, как и тема диадических и триадических отношений, неразрывно связана с темой материнской сепарации, поэтому мы уделяем ей внимание в статье.

Актуальность темы триады для матерей “нашей части света” (термин А. Шадриной [8]) объясняется тем, что в опыте современных женщин-матерей (преимущественно выросших в девяностые) фигура отца (традиционная фигура третьего, разрушающего диаду) часто была маргинализирована (алкогольная зависимость, социальная дезадаптация) либо отсутствовала (развод или “рождение ребенка для себя”). В результате этого современная женщина-мать легко строит диадические отношения, существующие в ее внутренней системе привязанностей как рабочая модель отношений (внутренняя рабочая модель репрезентации привязанностей по К. Бришу, связанная с репрезентацией привязанностей значимых лиц, ухаживающих за ребенком [1, c.38-41]).

Процесс перехода от диадических отношений к триадическим дает возможность для формирования различных сценариев вторичной социализации, с установлением устойчивого контакта не только в парных, но и в групповых взаимоотношениях. Триадические отношения как необходимое условие сепарации впервые должны проявиться в детском возрасте, когда диада “мать-дитя” разрушается внедрением отцовской фигуры, и формируются триадические отношения (триада).

Формирование триадических взаимоотношений в детском возрасте, как этап сепарационного процесса, оказывает влияние на сепарационные процессы взрослого человека. Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко так пишут о преемственности этапов сепарационного процесса [6, с. 22]: “Преемственность между этапами можно обнаружить в сохранении общего профиля и общей цели психологической сепарации, которые устойчиво наблюдаются во всех возрастах. Если трудности в переживании своей автономности возникают в одной системе отношений, то они будут повторяться и в других типах социальных контактов, распознаваемых и как непосредственно данные, и как проявившие себя компенсаторно”.

Итак, ключевой фигурой любого сепарационного процесса оказывается фигура «третьего», разрушающая диадическую общность, вовлечение человека в единую среду, общность себя и объекта отождествления, который воспринимается как продолжение некоего внутреннего «мы» (диада с матерью здесь оказывается некоторым прообразом отношений, как и процесс выхода из неё, который далее может переноситься как шаблон сепарационного процесса на другие типы отношений).

В том случае, если сепарационный процесс и завершение диадических отношений с матерью прошли с нарушением, не в полной мере состоялись (с фиксацией на созависимой или контрзависимой стадии), диада не трансформировалась в триаду под влиянием фигуры отца или иного «третьего» (значимого для матери) лица, смещающего ее тотальный вектор внимания с ребёнка, а также имеющего с ребёнком свои особые отношения, отличные от отношений с его матерью, то диадическая модель отношений может оставаться единственной рабочей моделью, переносимой личностью на все дальнейшие типы отношений.

Описанная ситуация ярко заметна в детских сообществах, когда дети с диадической моделью отношений могут строить дружбу только с одним другом. И, если возникает дружба нескольких детей, то такой ребёнок выбирает в этой ситуации всегда одного партнера по игре, одного друга, возможно, меняя его ситуативно на другого, но всегда придерживаясь парных отношений (сегодня я дружу с Наташей, но не хочу играть с Машей, а если сегодня я играю с Машей, то не хочу играть с Наташей, игра втроём неприемлема).

Так, эта же модель переносится и во взрослые отношения. Когда диадическая связь с матерью (отцом у «папиной дочки») переносится далее на супруга, отношения с ним удовлетворяют ее и строятся позитивно только до момента появления ребёнка. Рождение ребёнка ставит перед матерью дилемму — оставаться в близкой связи с мужем или “сменить объект отношений” на ребёнка. Чаще выбор происходит в пользу ребёнка, и тогда муж оказывается “на периферии отношений” как добытчик, обеспечивает семью, но теряет глубину эмоциональной близости с женщиной, часто под эгидой потребности ухода за ребёнком, мать вытесняет его из супружеской спальни. Второй вариант развития событий, — когда женщина-мать делает выбор в пользу отношений с супругом, тогда ребёнок «мешает» и передаётся бабушкам, либо няням, детским учреждениям.

Интересно, что появление второго ребёнка опять приводит мать к выбору с кем она будет строить диадические отношения. Если она была включена в диадические отношения с ребёнком, то появление второго малыша заставляет ее, в первом варианте развития событий, образовывать с ним новую диаду, а старший ребёнок начинает ее раздражать своими апелляциями к ней, требованиями внимания, его эмоции вызывают негодование, и мать считает, что он уже должен сам справляться со своей жизнью, учитывать интересы ее диады с малышом (часто без учёта возрастных возможностей старшего ребёнка, нередко вовсе ещё не взрослого). Во втором варианте развития событий, она остаётся в диаде со старшим ребёнком, а младший «создаёт им проблемы» своими потребностями, требованием внимания, что также вызывает раздражение у матери.

Рабочая модель триады должна быть нормативно сформирована и прожита ребёнком в районе 3 лет, когда он начинает осознавать, что у родителей есть значимые, отличные от отношений с ним, недоступные для него отношения, но при этом он так же может успешно строить с каждым из них свои уникальные отношения, наблюдать их отношения из позиции «извне» и быть наблюдаем вторым родителем внутри отношений общения с первым родителем (мамой или папой). Отношения ребенка с матерью и отцом всегда разные, связанные с уникальными характеристиками личностей матери и отца, с особенностями социальных ролей, отыгрываемых ими по отношению к ребенку, с особенностями уникальных личностных взаимоотношений между каждым из родителей и ребенком.

Если триадическая модель становится освоенной, успешно формируется, то в дальнейшем человек может строить сложные конфигурации отношений с другими людьми: дружить группой, удерживать в своём внутреннем пространстве отношения разного порядка, легко, без, расщепления переживая их различия (“я мать этих детей и жена этого мужчины, я могу быть с ним в отношениях и это не наносит ущерба моим отношениям с каждым из детей”). В случае успешного освоения триадической модели женщиной-матерью, отношения воспринимаются дифференцировано — это разные отношения: с одним ребёнком, с другим ребёнком, с мужем, с собственной матерью. Это, на практике, может выражаться в следующих ситуациях: “если мы пошли в кино с мужем, то я могу быть погружена в здесь-и-сейчас-процесс, проживаю роль жены, подруги, но не матери, тревожащейся о детях”; “играя с ребёнком, я не прокручиваю в голове разговор с мужем, а могу быть аутентична проживаемому сейчас процессу отношений с этим ребёнком”; “я не сравниваю одного ребёнка с другим, различаю, что со старшим я могу уже общаться вот так, ожидать от него одного эмоционального и поведенческого отклика, а с младшим я строю систему взаимодействия иначе, в зависимости от его возраста и индивидуальных особенностей”; “каждый из них — дети, муж, мама — имеет свои особенности, и мои отношения с ними также разные, адаптивные контексту ситуации”;

Как отмечают Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко, “История детско-родительских отношений, как и отношений с обществом в целом, характеризуется явным парадоксом, состоящим в том, что глубина и возможное развитие диады или триады наблюдаются только в том случае, когда участники этого процесса стремятся к собственной автономности и независимости” [6, с. 18]. Таким образом, мы можем говорить о том, что материнская сепарация является не только условием построения триады, но и изначальной диады (физическая диада складывается, в любом случае, во внутриутробный период, но формирование психофизиологической диады после родов обусловлено предшествующей сепарацией женщины-матери от собственной матери). В случае, если первичная диада женщины-матери и ребенка складывается неблагополучно, то дальнейший процесс сепарации также будет нарушаться: выйти из слияния нельзя, если оно не сложилось и не пережило развитие. В этом контексте также интересно замечание Джеймса Холлиса, анализирующего глубину и длительность супружеских связей, который пишет, что с наступлением кризиса среднего возраста человеку приходится искать замену модели взаимного слияния, вследствие того, что отношения быстро истощаются и исчерпывают себя [7, с. 84]. Это, на наш взгляд, может быть хорошей иллюстрацией кризиса длительного диадического слияния (стадия созависимости) матери и ребенка: рано или поздно отношения слияния истощают и исчерпывают как себя, так и обоих участников этих отношений.

Если вспомнить, что диада “мать-дитя” определяется как психофизиологическое единство, где адаптивной средой для ребенка является мать, то можно говорить о том, что длительные диадические отношения истощают мать, ведут к материнскому эмоциональному выгоранию, являясь, наряду с бытовыми и коммуникативными проблемами, его значимым фактором.

Таким образом, мы можем сделать следующие выводы:

  1. Переход от диадической модели отношений к триадической их модели мы считаем необходимым условием функциональной сепарации.
  2. Говоря о сепарации, мы понимаем ее не только как сепарацию-индивидуацию ребенка, но и как процесс, длящийся в течение всей жизни.
  3. Обязательным условием успешных триадических отношений (триада) должна быть сложившаяся диада (диадические отношения).
  4. Диадические отношения (первичная диада) складываются в период внутриутробного развития ребенка и, в норме, продолжаются после его рождения. С рождением ребенка происходит новый виток формирования диады — не только как физиологической (которая складывается естественно), но как психофизиологической (которая складывается в результате сонастройки импринтинга и сонастройки матери и ребенка в послеродовой период.
  5. Условием успешного формирования диады женщины-матери и ее ребенка является предшествующие успешные диадические отношения женщины-матери с ее собственной матерью, впоследствии трансформировавшиеся в триаду.
  6. Разрушение диадических отношений и формирование триады в детском возрасте влияет на способность человека (в детстве или во взрослом возрасте) устанавливать и развивать отношения, выходящие за рамки парной динамики.
  7. Задержка в диадических отношениях с ребенком (где мать является психофизиологической адаптивной средой для ребенка) истощает женщину-мать, является значимым фактором материнского эмоционального выгорания.

Литература

1. Бриш К.Х. Терапия нарушений привязанности: от теории к практике / Пер. с нем. — М.: Когито-Центр, 2014. — 316 с.
2. Сорокина Е.Н. К проблеме девиации материнского отношения в контексте нарушений сепарационного процесса // Вопросы девиантологии. — 2020. — №3(4). — С. 38-45
3. Сорокина Е.Н. Проявление матерью черт эмоциональной зависимости в детско-родительских отношениях как фактор нарушения сепарационного процесса в диаде мать-дитя // Современная психология и педагогика: проблемы и решения / Сб. Ст. По материалам ХХХIХ международной научно-практической конференции. – Новосибирск: Изд. ООО «СибАК», 2020. – №10 (37). – С. 55-60
4. Сорокина Е.Н. Субъективное переживание состояния счастья и внутренней удовлетворенности женщины как фактор успешной сепарации с ребёнком // Современные исследования в психологии и педагогике. Экономика. Социология. Право: материалы международной научно-практической конференции (Новороссийск – Астрахань, 1 октября-8 октября 2020). – Саратов: Издательство ЦПМ «Академия Бизнеса», 2019. – С. 32-45
5. Сорокина Е.Н. Эмоциональная зависимость в материнстве и её влияние на сепарационный процесс с ребёнком // European Journal of Humanities and Social Sciences. — 2020. — №6. — С. 123-128
6. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
7. Холлис Дж. Перевал в середине пути: как преодолеть кризис среднего возраста и найти новый смысл жизни. – М.: Когито-Центр, 2008. — 206 с.

8. Шадрина А.  Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в ХХI веке. — М.: Новое литературное обозрение, 2017.  — 392 с.

Двойная симбиотическая поляризация в материнской сепарации

Библиографическая ссылка: 

Актуальность темы материнской сепарации обоснована нами в работах, посвященных важности темы сепарации матери от ребенка (материнской сепарации), которую мы рассматриваем в контекстах эмоциональной зависимости в детско-родительских отношениях [4], [6], субъективного переживания состояния счастья и внутренней удовлетворенности женщины [5], девиации материнского отношения и нарушений сепарационного процесса [3] и др.

Сепарацию женщины-матери мы рассматриваем через призму пяти контекстов сепарации, связанных с объектами, от которых женщина сепарируется. Так, мы выделяем сепарацию от собственной матери, сепарацию от ребенка, сепарацию от партнера (мужа), сепарацию от внешних авторитетов, сепарацию от объективного и субъективного материнского мифа.

Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко, на исследование которых мы опираемся, рассматривая процесс сепарации, определяют ее как “процесс установления паритетных и эмоционально открытых отношений между субъектами, ранее находящимися в положении соподчинения, с целью развития и упрочения автономной идентичности и суверенного психологического пространства каждого из них” [9, с. 217]. Также авторы полагают, что “именно поэтому сепарация как процесс должна обнаруживать себя в том 1. каким образом строятся отношения между двумя субъектами, какое влияние они оказывают друг на друга, 2. какие эмоции при этом испытывают оба партнера и 3. какова структура (тип отношений) между ними” [9, с. 217].

Мы полагаем, что, когда женщина впервые становится матерью, она часто снова оказывается в положении соподчинения с собственной матерью, уже имеющей материнский опыт. Иногда такая “сепарационная регрессия” происходит не на уровне реальных событий, а на уровне переживаний, образов (интернализированного образа матери). Система установок относительно материнства, исповедуемая собственной матерью молодой матери, актуализируется в сознании молодой матери и она, через идентификацию с материнской фигурой, может принять эти установки как собственные.

Мы полагаем, что, становясь матерью, женщина совершает так называемый “регрессивный сепарационный виток”, что означает, что она теряет (с рождением ребенка) уровень автономии, достигнутый ею в процессе собственного взросления. В свою очередь, успешный процесс достижения автономии видится нам результатом последовательного прохождения четырех этапов сепарации: созависимости, контрзависимости, независимости, взаимозависимости. В результате совершения  регрессивного сепарационного витка женщина-мать неизбежно оказывается вовлечена в прохождение тех же этапов, теперь еще и со своим собственным ребенком, что создает ситуацию двойной симбиотической поляризации (авторский термин).

Отметим, что двойная симбиотическая поляризация охватывает первые два этапа сепарационного процесса, приведенные нами выше: созависимость и контрзависимость.

Вхождение в материнство знаменует для женщины не только радости новой роли, но и серьезный личностный кризис, связанный с новой самоидентификацией, с перестройкой уже имеющейся системы социальных отношений: с собственными родителями (“я уже не просто ваш ребенок, но сама становлюсь матерью своего ребенка”), с партнером (мужем; “я уже не только твоя жена, но и мать ребенка”), с внешними социальными контактами (подруги, коллеги и т.д., в отношения с которыми неизбежно привносится детско-материнский контекст).

Мы хотели бы посмотреть на сепарацию женщины-матери как внутрипсихическую репрезентацию себя в контексте двойной симбиотической поляризации, где женщина должна создать собственный, независимый от идентификации с образом собственной матери, образ себя как матери, отделив его от идеализированного субъективного материнского мифа о том, какой она должна быть по совокупности впитанных ожиданий, установок и внешних ценностных ориентиров материнской роли. Также ей предстоит создать собственную внутреннюю репрезентацию себя как матери конкретного (этого) ребенка, отделив себя от него, пройдя неизбежный процесс отождествления и слияния, который начинается с наступлением беременности, и который должен нормативно завершиться во втором триместре беременности, когда женщина начинает дифференциировать ребенка, его шевеления, относиться к нему как другому, имеющему собственные интересы, импульсы, с которым у нее уже выстраиваются определенные дифференцированные отношения, с кем она разговаривает, выстраивает своеобразный личностный диалог.

Г.Г. Филиппова выделяет этапы индивидуального онтогенеза материнства [8], в процессе которых осуществляется естественная психологическая адаптация женщины к материнской роли. Одним из важнейших этапов является, по ее мнению, период беременности, “содержание которого определяется изменением самосознания женщины, направленным на принятие новой социальной роли и формирование чувства привязанности к ребенку” [8, c. 27].

В.И. Брутман, М.С. Радионова в статье “Формирование привязанности матери к ребенку в период беременности “ дают следующую трактовку основным  этапам беременности [1]:

  1. Фаза преднастройки. До беременности — формирование матрицы материнского отношения в онтогенезе, на которое влияют опыт взаимодействия с собственной матерью, семейные традиции, культурные ценности, существующие в обществе.  С момента узнавания о беременности и до момента шевеления начинается формирование Я-концепции матери и концепции ребенка, до конца еще не наделенного качествами “родного”.

Мы полагаем, что значимость данной фазы объясняется тем, что в ней женщина-мать начинает заново проживать детские отношения с собственной матерью, детский опыт прохождения сепарационного процесса, что актуализирует погрешности и “ошибки” пройденных этапов, что будет неизбежно влиять на отношения с собственным ребенком и прохождение сепарационного процесса с ним.

  1. Фаза первичного телесного опыта: интероцептивный опыт во время шевеления, результатом которого будет разделение “Я” и “не Я”, являющееся ростком будущей амбивалентности отношения к ребенку и формирования нового смысла понятий “родной”, “свой”, “мой” (частичка меня).

Мы полагаем, что непосредственный процесс материнской сепарации начинается именно с этой фазы: мать впервые дифференцирует себя от ребенка, осознавая его не как часть собственного тела, а как отдельное существо, и начинает выстраивать с ним уникальную систему отношений.

Уточнение этого процесса мы видим в психоаналитической традиции, где известна периодизация развития материнского отношения в ходе беременности O. Caplan (по Г. Г. Филипповой) [8, с. 28]:

Стадия 1 — от зачатия до момента движения ребенка, т.е. первые 4.5 месяца беременности. На этом этапе женщина часто идентифицируется с плодом, который в ней.

Стадия 2 — начинается с шевеления ребенка, когда женщина ощущает его реальность и признает, что ребенок, хотя еще и находится в чреве, должен являться отдельной жизнью, которую мать не может контролировать.

Стадия 3 — это телесный дискомфорт и усталость в период подготовки к родам.

После родов начинается привыкание к пустоте в том месте, где раньше был ребенок. Она должна снова ощутить себя единым целым, прежде чем наступит признание ребенка как отдельного человека и в то же время должно остаться чувство, что когда-то ребенок был неотъемлемой частью ее тела.

Входя в процесс материнствования, женщина проживает этап идентификации с материнской ролью, что неизбежно актуализирует ее отношения с собственной матерью. Таким образом, женщина оказывается под влиянием двух полюсов симбиотической динамики: с собственной матерью и со своим ребенком. Часто в результате этой динамики, в случае неблагополучно пройденных тех или иных этапов своего развития, и — также — в случае дисфункциональной сепарационной динамики, которая может иметь фиксацию на созависимом или контрзависимом этапах, женщина испытывает ощущение “я потеряла себя”, “став матерью, я перестала ощущать свою жизнь”. Это, безусловно, приводит ее к глубокому личностному кризису, снижению эффективности материнской роли, дезинтеграционным процессам личностной реализации.

С одной стороны, бывает, что бабушка (мать женщины-матери) в случае незавершенного сепарационного процесса, если она не “отпустила” в полной мере дочь и продолжает быть в неё сильно эмоционально включенной, порой эмоционально созависимой (это частое явление в нашем обществе), ощущает, что ее “ребенок в трудной ситуации” и она включается в режим гиперопеки и вмешательства в жизнь женщины-матери. Также она включается в заботу о молодой матери и ее ребенке как о своих собственных детях, фактически, игнорируя все достижения автономии дочери, ставшей мамой (отказывает ей в праве или не видит ее состоятельной принимать решения относительно ребенка, диктует, критикует, вмешивается и просто делает, как считает нужным, не соблюдая личностные границы женщины-матери). В иных ситуациях бабушка может быть физически дистанцирована (проживать в другом городе или стране, продолжать трудовую деятельность или отказываться участвовать в уходе за ребенком: “я еще для себя не пожила”), что вовсе не означает, что она не становится полюсом притяжения, сепарационной редукции (авторский термин, означающий сокращение сепарационной дистанции, достигнутой ранее). Ведь женщина-мать неизбежно проводит ассоциативные связи между собственным материнствованием и материнствованием своей матери (которое она воспринимает достаточно субъективно со своей детской позиции). Она может, осознанно или неосознанно, стремиться к повторению материнского опыта своей матери (особенно в случае фиксации на стадии созависимости, что неизбежно ведет к идеализации материнской фигуры и её действий, создавая некий фильтр в ее субъективном материнском мифе по принципу “моя мать всегда была терпелива и справлялась, а я чувствую себя слабой, уставшей, раздражаюсь”). Она может стремиться “сделать все иначе”, “не повторить ошибки своей матери”, что свойственно женщинам-матерям, фиксированным на стадии контрзависимости с расщеплением против матери. И в этом случае они могут сильно негативно относиться к себе, когда видят в себе те или иные черты материнского поведения, свойственного их маме, могут ограничивать общение детей с бабушкой, видеть в любых её действиях отрицание своей способности справляться с материнством, вызов своему материнскому авторитету, влиянию. Ситуация усугубляется, если ребенок тепло относится к бабушке, что женщина-мать часто воспринимает ревностно, как потерю любви ребенка, как предательство с его стороны и может по этой причине (если невозможно прекратить общение бабушки с ребенком), стараться вовлекать его в более тесный контакт с собой, наращивает свое влияние, а любые попытки ребенка увеличить сепарационную дистанцию воспринимаются ею как отвержение и встречают с ее стороны сопротивление.

Достаточно частая ситуация в социокультурной действительности “нашей части света” — это конкуренция бабушки с отцом ребенка за влияние в вопросах, связанных с воспитанием. Мужчина часто привычно вытесняется, женщина-мать чаще советуется или принимает решения относительно ребенка под влиянием своей матери, а не мужа, что имеет свой культурно-исторический контекст, когда на протяжении, фактически, большей части 20 века женщины оставались выращивать детей одни, без поддержки мужчины и, к тому же, совмещали этот процесс с трудовой деятельностью полного дня. В этих условиях бабушки включались в воспитание ребенка как помощницы, советчицы, как источник эмоциональной поддержки, нередко удовлетворяя при этом собственные эмоциональные потребности в любви, оставшиеся нереализованными в своем супружестве. Подробнее об описанных выше социокультурных динамиках — в работе А. Шадриной “Дорогие дети” [10].

Вторым полюсом притяжения сепарационной редукции женщины-матери закономерно становится ребенок. Для успешного построения диады женщина должна настроиться на созависимую фазу, двигаясь от симбиоза к сепарации-индивидуации ребенка. Движение происходит от симбиоза, изначально физического (в период вынашивания), к психофизиологическому (после рождения ребенка и, в идеале, — до 5-6 мес. по классификации М. Малер [2]), с последующим постепенным переходом к стадиям сепарации-индивидуации ребенка, определенным его природной программой развития. Однако, говоря о данных стадиях, мы должны помнить, что их проходит именно ребенок, а мать является средой, поддерживающей данный процесс. Она должна проходить этот процесс из некоторой мета-позиции, где она эмоционально-доступна и открыта контакту с ребенком, но сохраняет свою личностную целостность, не сливается с ребенком полностью, не расщепляется с ним на стадии контрзависимости, а удерживает некоторую стабильность внутри проходимых диадой процессов, принимая все большую автономию ребенка позитивно, осознанно. Не менее важно, чтобы женщина двигалась после завершения симбиотической стадии с ребенком к восстановлению разных контактов с разными людьми, в отношениях с которыми сепарационная дистанция будет управляема с ее стороны (так, оставаясь в тесной эмоциональной и физической связи с годовалым ребенком, она может иметь более дистанцированные отношения со своей матерью, и с мужем определять третий тип дистанции). Также, выходя из дома, она может переключаться из роли матери в иные ролевые модели (подруга, сотрудник, волонтер) и выбирать под задачу уровень психологической автономии.

Итак, мы рассматриваем процесс сепарации женщины-матери (материнская сепарация) как субъективный и многоуровневый, с разной представленностью (актуализацией) в разные периоды её жизни.

Кроме того, мы определяем материнскую сепарацию в контексте двойной симбиотической поляризации. С одной стороны, женщина-мать рассматривает себя как мать через призму своего интроекта с материнской фигурой (фигурой собственной матери, которая далее проецируется на любого “значимого другого”, кто бессознательно ассоциируется ею с фигурой собственной матери). В этом случае симбиоз “мать-ребенок” не включает, собственно, ребенка, рожденного женщиной-матерью, а ребенком является она сама (в диадическом единстве с ее матерью).  С другой стороны, участником этой симбиотической системы может быть и сам ребенок: на позицию “значимого другого” может быть поставлен и ребенок женщины-матери (а до того, в ряде случаев, фигурой “значимого другого” был другой человек — муж, учитель, гуру, подруга и т.д.).

В случае, когда участником симбиотической системы является сам ребенок, можно говорить об имманентности (трансцендентальности, по Канту) или трансцендентности фигуры ребенка по отношению к фигуре матери. В случае, когда фигура ребенка имманентна (внутренне присуща) фигуре матери, мать не видит ребенка не только как “значимого другого”, но и как другого вообще, а воспринимает его через призму собственных ожиданий, предпочтений, стремлений, эмоций, не выделяя его собственных желаний и проявлений его собственной личности. Внутренне она не принимает автономии ребенка (возможно, признавая ее на словах), не видит его собственных стремлений, желаний, жизненных целей, подменяя их своими. Важно понимать, что фигуры, имманентные определенному субъекту, неотделимы и непознаваемы по определению: женщина-мать не может отделить от себя то, что является ее собственной частью, даже на время, с целью изучения особенностей этой “части”; для матери “имманентный ребенок” — непознаваем. Возникает серьезная трансгенерационная проблема: не “увиденный” в его отдельности, не отраженный матерью, не актуализированный в качестве отдельной личности, — ребенок, вырастая, существует в контексте другого, склонен к созависимым отношением. Созависимые отношения — это, для “неотраженного ребенка”, — привычная форма бытия, привычная система существования его в качестве личности; выход из созависимых отношений может означать для него потерю себя. Подтверждение этой точки зрения находим в работах Дж. и Б. Уайнхолд [7, с. 111-114].

Имманентности противостоит трансцендентность, обретаемая, по нашему мнению, в процессе сепарации. Имманентность присуща первым фазам взаимодействия ребенка и матери — беременности и начальному периоду внеутробного существования (фаза “нормального аутизма”, “симбиотическая фаза” по М. Малер [2, с. 73]). В процессе сепарации ребенка от матери, имманентность должна, в норме, преодолеваться, смещаться в сторону трансцендентности (фактически, началом трансцендентности ребенка можно считать его первые шевеления, замеченные матерью).

Тут актуализируется процесс сепарации матери от ребенка: поскольку мать является средой, в которой ребенок существует, реализует природную программу процесса сепарации и индивидуации, — можно сказать, что мать может создавать более или менее благоприятные условия (условия среды) для прохождения ребенком фаз процесса сепарации-индивидуации [2]. Трансцензус как переход от имманентности к трансцендентности длится всю жизнь личности, однако первоначальный процесс сепарации в норме завершается к трем годам “психологическим рождением я” [2].

Н. Е. Харламенкова, Е. В. Кумыкова, А. К. Рубченко связывают понятие психологического рождения с обретением психологической независимости от агентов первичной социализации (родителей, опекунов, воспитателей). “Психологическое рождение происходит тогда, когда ребенок научается быть психологически независимым от своих родителей (опекунов)” [9, с. 92]. Однако развитие автономности человека связано не только с отчуждением от значимого другого, но и с выстраиванием отношений с ним. “Именно в отношениях с другими людьми, а не в ходе отчуждения от них человек развивает свою автономность, постоянно изменяет и постигает её” [9, с. 92]. Этим еще раз подчеркивается сложность, многовекторность сепарационного процесса: его нельзя сводить к простому отчуждению, вынося за пределы фокуса внимания систему отношений, которую необходимо выстроить в процессе сепарации. Сепарация, таким образом, — это, в первую очередь, — индивидуация (как осознание и формирование себя в своей отдельности), а также осознание отдельности другого и формирование сложной системы отношений с ним.

Принимая во внимание определенный нами пожизненный характер сепарации, предполагаем, что сепарация женщины-матери с собственной матерью не только закладывает основу всех других сепарационных процессов в ее жизни, но и продолжается в течение всей ее жизни, в том числе — и в виде постоянно меняющейся системы отношений с матерью, что остается актуальным даже после смерти матери. “Детско-родительские отношения являются базовыми в развитии внешней и внутренней сепарации; отношения с другими значимыми людьми, со значимым Другим, обязательно присутствуют на всех уровнях взаимодействия с Миром, в том числе и при прохождении возрастных кризисов, при совладании с трудными повседневными жизненными ситуациями” [9, с. 92]. Среди важных условий психологической сепарации ребенка М. Малер выделяет психологическую сепарированность и автономность самих родителей ребенка.

Среди условий психологического рождения ребенка по Уайнхолд [7, с. 24] мы выделяем следующие:

—  иметь надежную связь с ребенком (что, по нашему представлению, возможно лишь при условии, что мать не испытывает страха перед близостью (если ее мать препятствовала сепарации, если были те или иные травмы, трудности фазы созависимостью со своей матерью, если сформирован избегающий тип привязанности, если жизненный опыт принес устойчивое убеждение, что близость приводит к боли, то мать бессознательно будет избегать построения надежной связи с ребенком).

— демонстрировать эффективную психологическую независимость, спрашивая ребенка прямо, чего он хочет; открыто выражать собственные чувства.

Выделенные выше условия психологического рождения отражают два полюса материнской сепарации — сепарация от собственной матери и сепарация от ребенка. Успешно пройденная в детстве сепарация от собственной матери — это обязательное условие для формирования надёжной связи с ребёнком и возможности входить с ним в близость (говоря о сепарации в данном контексте, мы имеем в виду сепарационный этап, а не сепарацию как процесс, длящийся всю жизнь). Независимость матери от ребенка связана, в свою очередь, с возможностью признать в нем отдельную личность, имеющую собственные желания и чувства, узнавать о которых можно, только спросив его и демонстрируя ему собственную психологическую независимость.

В случае дисфункциональной сепарации, выраженной в созависимости (слиянии) или контрзависимости с собственной матерью, женщина, тем не менее, неосознанно стремится завершить процесс сепарации с собственной матерью. Уровень сепарации женщины с собственной матерью или значимыми фигурами (“значимыми другими”, на которых может переноситься её образ — муж, эксперт или гуру, подруга) определяет ее способность отражать ребенка и видеть в нем “другого”, а не свое собственное отражение, и в динамике отношений с ребенком не воспроизводить динамику отношений с собственной матерью. Следовательно, от сепарированности женщины от собственной матери и “значимых других” непосредственно зависит качество выполнения ею воспитательных, родительских функций.

Итак, мы можем сделать следующие выводы:

  1. Мы рассмотрели сепарацию женщины-матери как внутрипсихическую репрезентацию себя в контексте двойной симбиотической поляризации (авторский термин).
  2. Полюса двойной симбиотической поляризации, в случае материнской сепарации, — это собственная мать женщины-матери, а также — ее ребенок.
  3. В процессе двойной симбиотической поляризации женщина должна создать свой образ себя как матери, независимый от идентификации с образом собственной матери, выделив его от идеализированного субъективного материнского мифа о том, какой она должна быть; также ей предстоит создать собственную внутреннюю репрезентацию себя как матери конкретного этого ребенка, отделив себя от него.
  4. Исходным этапом сепарации от ребенка, как и от собственной матери, является неизбежный процесс отождествления и слияния. Процесс сепарации женщины-матери от собственной матери и от своего ребенка продолжается в течение всей ее жизни.
  5. Толкование сепарации как отчуждения мы считаем редуцированным, а процесс сепарации понимаем как витки отдаления-сближения, длящиеся в течение всей жизни. Сепарационный процесс — сложный и многовекторный, несводимый к простому отчуждению, процесс выстраивания системы отношений со значимым другим.
  6. Формирование человека как автономной личности связано не только с отчуждением от значимого другого, но и с выстраиванием отношений с ним.
  7. Двойную симбиотическую поляризацию в материнской сепарации мы определяем как двуполярно направленный процесс вовлеченности женщины-матери в новый виток эмоционально-психической зависимости — с собственной матерью (с одной стороны) и с собственным ребенком — с другой, — где ей предстоит обрести новый уровень самоидентификации и интегративной целостности своей личности.

Литература

1. Брутман В.И., Радионова М.С. Формирование привязанности матери к ребенку в период беременности. – [Электронный источник]. – Режим доступа:

https://www.psymama.ru/biblioteka/stati/psihologiya-beremennosti-i-rodov/formirovanie-privyazannosti-materi-k-rebenku-v-period-beremennosti/?fbclid=IwAR2_Z4FgZWkmso0sfIl_neU1bX38RTGsYbwchAcj1D31KAw6D2VLy7S5BIk

2. Малер М. С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: Симбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когито-Центр, 2011. — 413 с.
3. Сорокина Е.Н. К проблеме девиации материнского отношения в контексте нарушений сепарационного процесса // Вопросы девиантологии. — 2020. — №3(4). — С. 38-45
4. Сорокина Е.Н. Проявление матерью черт эмоциональной зависимости в детско-родительских отношениях как фактор нарушения сепарационного процесса в диаде мать-дитя // Современная психология и педагогика: проблемы и решения / Сб. Ст. По материалам ХХХIХ международной научно-практической конференции. – Новосибирск: Изд. ООО «СибАК», 2020. – №10 (37). – С. 55-60
5. Сорокина Е.Н. Субъективное переживание состояния счастья и внутренней удовлетворенности женщины как фактор успешной сепарации с ребёнком // Современные исследования в психологии и педагогике. Экономика. Социология. Право: материалы международной научно-практической конференции (Новороссийск – Астрахань, 1 октября-8 октября 2020). – Саратов: Издательство ЦПМ «Академия Бизнеса», 2019. – С. 32-45
6. Сорокина Е.Н. Эмоциональная зависимость в материнстве и её влияние на сепарационный процесс с ребёнком // European Journal of Humanities and Social Sciences. — 2020. — №6. — С. 123-128
7. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Пер. с англ. А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. — 364 с.

8. Филиппова Г.Г. Психология материнства: учебное пособие для среднего профессионального образования / Г.Г. Филиппова. — 2-е изд., испр. и доп. – М.: Издательство Юрайт, 2020. — 212 с.

9. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
10. Шадрина А.  Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в ХХI веке. — М.: Новое литературное обозрение, 2017.  — 392 с.

Значимые аспекты материнской сепарации

Библиографическая ссылка: Сорокина Е. Н. Значимые аспекты материнсткой сепарации. с109-124 Человеческий фактор. Социальный психолог — журнал для психологов. — Вып. №1(41) 2021

Традиционно понятие сепарации чаще всего рассматривается в контексте процесса формирования личности ребенка и обретения им все большей автономии от матери. Тем не менее, феномен сепарации не ограничивается детско-родительским контекстом: исследователи говорят о психологической сепарации как феномене межличностных отношений [7]; изучают механизмы психологической сепарации [24], определяют проблемное поле исследования феномена сепарации [13] и т.д.

В зарубежной психологии этапы прохождения сепарации представлены в психоаналитическом направлении через периодизацию развития личности (М. Малер [15], Дж. Мак-Девитт [14], З. Фрейд [23], М. Кляйн [10], Д. Винникот [5], Дж. Боулби [3], X. Кохут [11], П. Блос [1], О. Кернберг [9], R. Josselsson [26] и др.).

Этапы прохождения ребенком процессов сепарации в отечественной психологии описываются в рамках концепций периодизации развития и возрастных кризисов (Л. С. Выготский [6], Д. Б. Эльконин [25], А. Н. Леонтьев [12], Л. И. Божович [2], Л. Ф. Обухова [16], В. И. Слободчиков [18], К. Н. Поливанова [17], Т. В. Драгунова [8]).

Сепарация в детско-родительском (детско-материнском) аспекте рассматривается, преимущественно, как процесс сепарации-индивидуации ребенка от матери (М. Малер, Ф. Пайн, Дж. Мак-Девитт [14, 15]). Не менее значимой проблемой, требующей рассмотрения в русле психологической науки, видится нам материнская сепарация. Последнюю можно понимать как сепарацию матери от ребенка, однако, изучая эту проблему подробнее, находим в ней и другие значимые аспекты, речь о которых пойдет ниже.

Актуальность темы материнской сепарации связана, в первую очередь, с актуальностью темы материнства в современном научно-практическом поле: материнством, во множестве его конкретных сторон, заняты помогающие практики — психологи, психотерапевты, коучи, а также социологи и педагоги. Это объясняется тем, что проблема детства неразрывно соединена с проблемой материнства, а также — тем, что характер детской сепарации и успешность ее прохождения ребенком зависят от характера и успешности материнской сепарации. Она, в свою очередь, является (одновременно) причиной и следствием интегративно-целостной личности.

Процесс сепарации ребенка от родителей находится в состоянии диалектического единства с процессом детско-родительского соединения: “Чем полнее ребенок соединяется с матерью и отцом в течение первых дней и месяцев своей жизни, тем легче потом ему и его родителям успешно осуществить процесс отделения” [22, с. 90].

Критические моменты прохождения фазы симбиоза и фазы сепарации-индивидуации, приводящие к рождению «Я» ребенка (М.Малер)  соответствуют в описании супругов Уайнхолд стадиям (созависимости и контрзависимости), которые ребенок проходит с матерью (родителями) в первые 3 года жизни.

Как отмечают супруги Уайнхолд [22, с. 95-96], критическим моментом на этих двух ранних стадиях (созависимости и контрзависимости) является степень завершения матерью (родителями) своих собственных задач соединения и отделения. Родители, которые так и не завершили свой собственный процесс отделения, боятся как близости, так и психологической отделенности. В результате родители посылают своим детям противоречивые сообщения, которые часто мешают нормальному процессу их развития.

Прежде чем давать определение материнской сепарации, считаем нужным разобраться с типами сепарации, объектами сепарации, а также с уровнями сепарации.

Типология сепарации — сложный вопрос, отвечая на который, мы выделяем, прежде всего, функциональный и дисфункциональный (гармоничный и дисгармоничный) типы. Дисфункциональная сепарация, в свою очередь, подразделяется на созависимую и контрзависимую.

Мы предлагаем термин “дисфункциональная сепарация” для характеристики материнской сепарации, отталкиваясь от понимания того, что мать, в первую очередь (на начальном этапе взаимоотношений с ребенком) — это совокупность функций, причем не только физических (кормление, уход и т.д.), но и психических, психоэмоциональных (чувствование потребностей ребенка и своевременная реакция на них, эмоциональная доступность и отзывчивость матери). При дисфункциональной сепарации некоторые из этих аспектов имеют отклонения, нарушающие естественное и гармоничное развитие отношений матери и ребёнка.

В свою очередь, функциональная материнская сепарация, представленная в единстве двух векторов — собственной детской сепарации матери и сепарации матери от собственного ребенка — позволяет женщине-матери не сливаться с ребенком, но и не расщепляться от него, выдерживать неизбежное напряжение в их отношениях, когда ребенок должен противопоставить себя матери, чтобы дифференцировать себя от нее. Это создает устойчивую безопасную среду для сепарационного процесса ребенка и закладывает основы для надежной модели привязанности.

Исследователи психологической сепарации личности рассматривают ее в дихотомии “гармоничный-дисгармоничный” (Н.Е. Харламенкова, Е.В. Кумыкова, А.К. Рубченко [24]). “При проявлении дисгармоничной сепарации доминируют механизмы, способствующие разъединению, либо наоборот, слиянию ролей, паттернов поведения и др.” [24, с. 86]. Мы, в свою очередь, объясняя природу материнской сепарации, уточняем эту дихотомию, отталкиваясь от функционального аспекта материнско-детского взаимодействия. Фактически, суть нарушений процесса сепарации остается в рамках фиксации на слиянии или на противопоставлении (разъединении), в терминологии Н.Е. Харламенковой и других.

По нашему мнению, нарушение сепарации матери от ребенка может иметь два варианта развития событий. В первом случае мать фиксируется на слиянии с ним (созависимая фиксация), занимая симбиотическую позицию (“мы едины, мы одно, ребенок — это единственный человек в мире, с которым мы понимаем друг друга без слов”). Часто мать создает определенный аспект субъективного материнского мифа, помогающий ей поддерживать особую значимость этого слияния. Так, в ряде случаев выстраивается система сверхценных убеждений, оправдывающая подобное слияние: “это особо чувствительный ребенок и никто не сможет его понять так, как я”; “это больной ребенок, который не сможет жить без моей заботы”; “этот мир так несовершенен, что только я защищаю ребенка от всех ужасов этого мира” и т.д. В ситуации слияния мать оказывается постоянно включенной в эмоциональное поле ребенка, теряет контур собственной автономии эмоциональных процессов, ее личностные процессы, включая самоидентификацию, самооценку оказываются подчинены материнской роли, проявлениям ребенка, что создает высокую нагрузку, особенно в периоды возрастных кризисов ребенка и, рано или поздно, приводят к эмоциональному выгоранию [19], а естественный процесс сепарации-индивидуации ребенка воспринимается как угроза на ценностно-смысловом уровне (ребенок станет независим, и я потеряю опору, смысл жизни, понимание, зачем я живу). Женщине трудно выносить любые конфликты с ребенком, они воспринимаются как угроза отношениям, их развивающий потенциал остается не осознаваемым и не реализованным.

Контразвисимая фиксация — альтернативный тип дисфункциональной сепарации. Второй вариант развития событий — женщина-мать погружается в постоянную борьбу. Расщепление при этом может происходить от самой себя (“я плохая мать”), от ребенка (“у меня ужасный ребенок”), от своей матери (“моя мать все делала не так, а я сделать должна иначе”), от мужа (“он делает не так, как должен, он мешает мне нормально воспитывать ребенка”), а также может быть комбинация внутреннего и внешнего расщепления (“я плохая мать, потому что делаю, как делала моя ужасная мать, но с таким капризным, сложным ребенком не получается делать иначе”), и любые иные конфигурации.

Контрзависимая фиксация мешает женщине увидеть единство, синтетичность объекта за полярностью подхода “хорошо-плохо” (за расщеплением объекта на хороший и плохой), что, как правило, является следствием негативно пройденной подфазы в собственной сепарации-индивидуации, на которой происходит консолидация объекта.

В итоге материнство начинает истощать женщину-мать, восприниматься как тяжелая череда борьбы за “хорошо” и страха, что все равно получается “плохо”. Женщина, как правило, тратит очень много сил на попытку сделать все идеально, все проконтролировать, включая эмоциональные проявления (свои, ребенка, других членов семейной системы), неизбежно терпит фиаско, – всё это рождает фрустрацию и высокий уровень тревоги.

Женщина-мать с контрзависимой фиксацией склонна к интенсивному материнствованию (гонка за кружками, образовательными целями, лучшим обеспечением ребенка, развлечениями для него). Ей трудно видеть индивидуальность ребенка в ее разнообразии, трудно видеть собственное разнообразие опытов материнствования и интегрировать их в единый образ, которым она могла бы быть удовлетворена. Он всегда ощущается как “недостаточный”, “проблемный”. Именно такие женщины склонны искать новую и новую информацию о воспитании, перебирать экспертов, разочаровываться в них, поскольку ни одна система не дает ей расслабиться и почувствовать себя удовлетворенной. Хотя воспитательные системы, построенные на большем контроле и четкой последовательности шагов, дают временное ощущение, что “я все делаю правильно”, но ребенок растет, неизбежно меняется, развивается, и то, что вчера удовлетворяло возрастной запрос, сегодня перестает срабатывать, вследствие чего мать вновь попадает в конфликт. Стремление к позитивной или негативной абсолютизации мешает женщине почувствовать интуитивно верную контекстуальную дистанцию с ребенком и позволить ей “пульсировать” (“пульсирующая дистанция” как вид “управляемой дистанции”), что могло бы привести к позитивному решению разнообразных воспитательных ситуаций.

Итак, дисгармоничная сепарация может быть представлена как процесс слияния (созависимость) либо противопоставления, расщепления (контрзависимость), сопровождаться негативными эмоциональными состояниями, дисгармоничным коммуникативным процессом.

На межличностном уровне в материнстве мы видим это, если мать занимает гиперопекающую позицию либо отталкивает ребенка, отказывая ему в эмоциональной близости, утешении, поддержке (по причине раздражения на его поведение, по причине погруженности в собственные трудные эмоциональные процессы, как, например, происходит при погружении матери в послеродовую депрессию; по причине рождения второго ребенка, когда старший ребенок воспринимается как “мешающий”, как “угроза” малышу; в ситуации, когда мать оказывается в состоянии эмоционального выгорания и не имеет ресурса для поддержания эмоциональной связи с ребенком).

Дисгармоничная сепарация возможна и внутренне-межличностном уровне, когда женщина, например, сливается с внутренней репрезентацией своей матери и оказывается подчинена ее установкам, убеждениям, боится принимать собственные материнские решения. Противоположная тенденция – когда женщина-мать находится в постоянной внутренней борьбе и расщеплении с внутренней репрезентацией матери внутри себя и совершает свои материнские выборы под влиянием идеи “сделать все противоположным образом” относительно того, как считала нужным делать в материнстве ее собственная мать.

На внутриличностном уровне дисгармоничная сепарация в материнстве, как правило, представлена в виде редукции всех внутренних ролей до роли матери, либо роль матери входит в борьбу с иными ролями, к примеру, жены, профессионала, путешественницы и т.д., и вызывает у женщины внутренний конфликт, который часто приводит женщину к глубинной неудовлетворенности своей жизнью, которая может осознаваться, в результате чего ребенок часто воспринимается как тот, “кому я отдала свою жизнь”. Такая жертвенная позиция может поддерживаться субъективным материнским мифом о жертвенном материнстве как “нормативном материнстве”. В этом случае женщина “делает ставку” на ребенка, бессознательно ждет, что он реализует ее жизнь, а, значит, ей трудно отпускать его в самостоятельность, позволять делать собственные жизненные выборы, проявлять свою волю и индивидуальность. Мать в этом случае испытывает трудности в сепарации от ребенка и ограничивает его сепарацию от себя, поскольку он становится сверхзначимой фигурой реализации ее жизни. Либо женщина реализует свои разные роли, но испытывает чувство вины, когда уходит от ребенка на работу, отдает часть внимания мужу, едет в путешествие и проч. В этом случае она ощущает, что “бросает” ребёнка, что далее ведет, как правило, к компенсаторному поведению, что может приводить к попустительству, амбивалентному поведению (поведение матери пульсирует от полярности к полярности: в один момент мать дает ребенку слишком много внимания, чтобы компенсировать свою вину, в другой момент — отталкивает его от себя, устав от общения).

Выше мы писали о внутриличностном, внутренне-межличностном и межличностном уровнях сепарации. В связи с этим, сошлемся на типологию Н.Е. Харламенковой, Е.В. Кумыковой, А.К. Рубченко [24, с. 86], которые предлагают рассматривать сепарацию личности вообще как внешний и внутренний процессы.

Внешняя сепарация может быть представлена как разделение, разрыв отношений, дистанцирование, отдаление (как дисгармоничная сепарация), сопровождаемые чувством обиды, ощущением несправедливости, желанием избавиться от внешнего контроля.  С другой стороны, внешняя сепарация может рассматриваться также как принятие на себя ответственного решения, как проявление самостоятельности, инициативного поведения. Между этими двумя полюсами располагаются различные варианты внешней сепарации, которые имеют индивидуальное своеобразие и определяются целым рядом факторов (пол, семейные традиции и др.).

Внутренняя сепарация может быть представлена как сепарация “Я” от внутренних объектов (“Я” от “не-Я” — структурный аспект) и сепарация образа “Я” (чувств, мыслей, переживаний) в настоящем от образа “Я” (чувств, мыслей переживаний) в прошлом и будущем (“Я” от “Я во временной перспективе”, временной аспект). При этом зрелые формы внутренней сепарации проявляются в совместной работе обоих — структурного и временного — механизмов.

В связи с выделенными выше типами сепарации (внутренней и внешней) Н.Е. Харламенкова, Е.В. Кумыкова, А.К. Рубченко выделяют разные виды дифференциации [24, с.89]:

  1. “Я” и “внутренний объект”: дифференциация, в случае ее нарушения ведущая к слиянию с внутренним объектом (объектами), к потере чувства “Я” и сопровождаемая сепарационной тревогой. В нашем опыте часто встречается данный тип нарушения сепарации у женщин-матерей (сепарация, которую они переживают со своим ребенком). И если в первые недели, месяцы жизни он отмечается фактически у каждой матери (что нам представляется нормативным на симбиотической фазе), то его задержка далее представляет угрозу сепарации ребенка от матери, поскольку ей трудно позволить ему самостоятельность, она формирует гиперопекающий тип родительствования, видит угрозу в растущей автономии ребенка.
  2. Я настоящего” и “Я прошлого и будущего”: дифференциация, в случае ее нарушения ведущая к стагнации личностного роста, которая вызывает страх изменений. Мы также видим в психологической практике представленность подобного типа нарушения дифференциации, когда женщина-мать хорошо справляется со своим материнствованием на определенном этапе — младенчество, раннее детство, — но в тот или иной период (индивидуально у каждой пары мама-ребенок), отношения требуют качественного изменения, и мать видит это как угрозу, пытаясь вернуть отношения с ребенком в более ранний “благополучный” период, игнорируя проходимые им возрастные кризисы. В ряде случаев неизбежные изменения и увеличивающуюся при этом конфликтность она воспринимает как собственную недоработку, фиаско, либо (в ином случае) она переносит ответственность на ребенка и видит проблему в нем, пытаясь директивно вернуть его поведение и отношения к существовавшим ранее моделям.

Кроме дедифференциации, проблемная сепарация проявляется в виде дезинтеграции [24, с. 89]:

  1. Дезинтеграция “Я” и внутренних объектов (“Я внутреннего”, представленного в совокупности “внутренних” чувств, мыслей, переживаний, представлений о себе), ведущая к акцентированному, повышенному вниманию к себе (нарциссизму), к внутреннему гиперболизированному представлению о себе и ощущению себя (внешнее “Я”) как более значимого и полноценного по сравнению с внутренними объектами, к конфликту с ними. Наблюдается на фазе контрзависимости, с фиксацией на расщеплении от объекта. В материнстве порой приводит к борьбе матери за свою реализацию позитивного образа себя через самоутверждение за счет ребенка, за счет возведения материнства в сверхценность, что часто ведет к “героическому”, “жертвенному” материнству.
  2. Дезинтеграция “Я”, представленная во временном аспекте — “Я прошлого”, “Я будущего” и “Я настоящего” — приводит к отрицанию себя в прошлом и будущем, к потере чувства идентичности (тождественности) “Я”, к нарушению временной перспективы в развитии Эго.  Часто это про “застревание” матери в прошлом опыте, который она воспринимает как “ошибку”, как “вину” перед ребенком.

И дезинтеграция “Я” с внутренними объектами, и дезинтеграция “Я”, представленная во временном аспекте, сегодня особенно актуальны, и проявляется (часто — в единстве различных вариантов дезинтеграции) во множестве частных случаев. Примером этого могут быть последствия времени, проведенного в социальных сетях, когда женщины переполнены интернет-образцами “правильного материнствования” и социальный миф, влияющий на их субъективный материнский миф, крайне жесткий. Так, к примеру, к дезинтеграции образов “Я” могут привести роды, которые планировались  как естественные, а прошли с акушерским вмешательством, несостоявшееся или недостаточно продолжительное, по представлению женщины, грудное вскармливание, и так далее. Также женщина-мать может быть фиксирована в “негативном сценарии” будущего, когда она создает негативный перспективный нарратив о себе и ребенке в будущем, фактически теряя контакт и с собой, и с ребенком в настоящем (“вырастет и будет меня осуждать, что я за мать”; “вырастет и не сможет реализоваться, а я буду виновата, либо я буду его тянуть всю жизнь” и подобные).

Н.Е. Харламенкова, Е.В. Кумыкова, А.К. Рубченко пишут, что “сепарация часто рассматривается как отделение, в результате которого человек должен стать самостоятельным, т.е. начать сам думать, сам делать, сам выражать собственные чувства, сам жить. В этом случае сепарация выполняет функцию разотождествления, но не может быть ею ограничена” [24, с.87]. Мы также понимаем сепарацию за пределами простого отделения, а также разотождествления, понимая ее как “пульсирующий” процесс, предполагающий, наравне с процессами отделения и разотождествления, полярные им процессы соединения, отождествления, и, что самое важное в контексте материнской сепарации, — отдаления-приближения. Сепарация, в нашем ее понимании, — процесс, происходящий в течении всей жизни, многократно проходящий описанные выше полярные фазы в разных их комбинациях, в разных точках отрезка между полярностями. Сепарация представляет собой процесс прохождения сепарационных витков. Сепарационный виток можно рассматривать через призму выделяемых нами четырех стадий его прохождения: 1. Слияние (как слияние двух “Я”, их холистическая неразъединенность, “холистическое Мы”); 2. Сепарация (как выделение своего “Я”, разотождествление); 3. Построение взаимозависимых отношений (“Я и Ты, между нами есть пульсирующая дистанция”); 4. Построение функциональных — независимых — отношений (“мы делаем что-то вместе”, “дистанция определяется нашими функциональными задачами”).

Рассмотрим сепарационный виток в контексте материнской сепарации подробнее. Так, будучи независимой взрослой социализированной личностью, мать с наступлением беременности неизбежно возвращается на стадию взаимозависимости, но теперь уже не с собственной матерью, как это было в ее детстве, а с собственным ребёнком. Она неизбежно должна пройти весь процесс поэтапной сепарации, разотождествления и обретения себя в новом качестве — в качестве матери. Однако мы должны понимать, что далеко не всегда современная женщина-мать выходит на этап своего вхождения в материнство как полностью завершившая свое формирование и сепарацию личность. Как показывает опыт, полностью успешное прохождение всех этапов детской сепарации — редкость в современном обществе — как в западном (исследования супругов Уайнхолд [22]), так и в “нашей части света” (Сысоева Л.В., Петренко Т.В [21]). Как описывает этот процесс А.Я. Варга: “Люди, не прошедшие сепарацию, испытывают большие трудности в создании собственной семьи и в выращивании детей.  В каком-то смысле их просто нет как таковых  — людей с простроенными границами Я, — они  скорее части целого – кусочки нерасчлененной эго-массы  многопоколенной семьи” [4]. На наш взгляд, реальное положение дел для большинства женщин-матерей актуального времени в “нашей части света” находится где-то посередине двух динамик созависимости-контрзависимости: от полной самоактуализации, высокой степени функциональной сепарации личности до полного слияния со своей родительской семьей и родовой системой. Однако нам представляется, что многие проблемы современной семьи, трудности материнствования, вопросы детско-родительских отношений лежат именно в плоскости сепарационного процесса.

Также, говоря о сепарации женщны-матери, мы бы хотели предложить термин “сепарационный контекст”, который дает нам некоторую ясность понятий, поскольку женщина-мать одновременно находится под влиянием (проживает) несколько сепарационных динамик, которые оказываются чаще всего взаимозависимыми, но, тем не менее, должны быть разведены. Мы рассматриваем сепарационный контекст как систему отношений, в которых разворачивается та или иная динамика психологической сепарации (функциональная или дисфункциональная, которая, в свою очередь может быть представлена как созависимая или контрзависимая) женщины-матери: сепарация от собственной матери, сепарация от ребенка, сепарация от внешних авторитетов (мнения подруг, родственников, экспертов, гуру), сепарация от установок материнского мифа (как в социальных его составляющих, диктуемых теми или иными социокультурными трендами, сообществами, так и его составляющих, передающихся внутри родовой системы самой женщины).

Итак, говоря о том, от кого сепарируется мать, можем выделить следующие пять объектов сепарации, каждый из которых можно рассмотреть через призму типологии внутриличностной, внутренне-межличностной, межличностной сепарации:

  1. Сепарация от собственной матери — межличностная, внутренне-межличностная.
  2. Сепарация от ребёнка — межличностная, внутренне-межличностная.
  3. Сепарация от партнера (мужа) — межличностная, может носить дисфункциональный характер в случае, если происходит перенос внутренней материнской или отцовской фигуры на супруга. В этом случае супружеские отношения в паре страдают, и, в эмоциональном контексте, могут быть скорее детско-родительскими, что фактически мешает отцу и супругу занять позицию “третьего” и способствовать нормальному распаду симбиоза и завершению диады мать-ребенок, что жизненно необходимо для успешного прохождения ребенком процесса сепарации-индивидуации.
  4. Сепарация от внешних авторитетов — межличностная, внутренне-межличностная — значимый в современных условиях контекст сепарации, внутри которого женщина обретает внутреннюю взвешенную позицию относительно собственного материнствования. Она может быть продиктована собственной индивидуальной позицией матери, индивидуальностью ребенка, а также ситуационными контекстами, внутри которых происходит выбор матерью тех или иных подходов к воспитанию и практикам материнствования. В ином случае она постоянно находится в поиске тех или иных внешних точек опоры для принятия своих решений. Это зачастую приводит к несбалансированной родительской позиции, попыткам совместить мнения и подходы к воспитанию различных психологов, педагогов, иных специалистов или авторитетных для нее фигур (“гуру” психологии, “гуру” ведической женственности, “гуру” духовных или эзотерических направлений и т.д.) И даже если сам подход такого рода авторитетных фигур достаточно сбалансирован, то он может быть мало подходящим конкретному ребенку ситуационно или в силу тех или иных индивидуальных возрастных, физиологических, психологических, когнитивных или иных особенностей.
  5. Сепарация от установок объективного и субъективного материнского мифа — внутриличностный, внутренне-межличностный уровень [20]. Субъективный и объективный (социальный) материнский миф, как совокупность представлений о “прекрасной” и “ужасной” матери, о “правильном” и “неправильном” материнстве и материнствовании и т.д. может существенно влиять на контекст выбора модели поведения женщины-матери в той или иной ситуации (с собственным ребенком, внутри и вне семьи, в обществе, в коллективах и т.д.). Сепарация от установок материнского мифа — значимый сепарационный контекст, влияющий на адаптивность матери: разотождествляясь с установками материнского мифа, женщина-мать способна лучше оценивать актуальную социально-культурную ситуацию, а также — лучше адаптироваться к актуальной ситуации. Например, в представлении матери, “хорошая мать” должна водить ребенка по развивающим занятиям, однако, в условиях пандемии, “хорошая мать” должна также выполнять регламент самоизоляции. Соединение этих двух установок неизбежно приведет к внутреннему конфликту и требует разотождествления с каждой из двух установок, последующей их отстраненной оценки, и осознанного выбора — либо одной из них, либо третьей, учитывающей в полной мере актуальный социальный контекст.

При этом мы должны отметить, что некая идея о полной сепарации в любом из вышеперечисленных контекстов (отделения от объектов) очевидно невозможна, ибо женщина-мать всегда будет иметь ту или иную внутреннюю репрезентацию своих родительских фигур, ту или иную систему межличностных отношений, коммуникаций, близости, договоренностей с родителями, мужем, ребенком. Также она неизбежно оказывается под влиянием информационного поля социума, транслируемых в нем образов и образцов материнства и материнствования, подходов к воспитанию, материнству и детству.

В той же мере мы не можем говорить о полном разотождествлении с материнским мифом – ведь, так или иначе, женщина всегда будет иметь внутренний и внешний нарратив относительно своего материнства и материнствования, относительно себя в роли матери.  Как нам представляется, здесь важно, чтобы женщина могла осознавать влияние на нее тех или иных значимых фигур взаимодействия, установок, транслируемых ими, сложившимся у нее субъективным материнским мифом и осознавать создаваемые ими фреймы, тем самым переводя их в зону управляемости, выбирая осознанно ту дистанцию, позицию, которую она хотела бы занять относительно каждой из возможных фигур (мать, муж, ребенок, “гуру”, установка материнского мифа).

Принимая во внимание рассмотренные выше значимые аспекты материнской сепарации, можем дать определение материнской сепарации как особого типа сепарационного процесса. Итак, материнскую сепарацию мы определяем как способность женщины-матери поддерживать функциональный уровень личностной автономии, позволяющий осознанно управлять физической, эмоциональной, когнитивной и духовной дистанцией с ребенком, позволяющей ей сохранять чувство внутренней целостности, опоры, связности образа себя и эффективно выполнять свою родительскую функцию, осознавая материнствование в контексте личностной самореализации и межличностного взаимодействия с ребенком.

Материнская сепарация рассматривается нами не как девиантный процесс эмоциональной и физической отстраненности и недоступности для ребенка, а как нормативный процесс дифференциации матерью внутрипсихических, эмоциональных, личностных процессов, происходящих с ней и с ребенком. Так женщина проходит неизбежный процесс слияния с ребенком на этапе беременности, с постепенной дифференциацией его образа как “другого”, налаживания диалога с ним (во второй половине беременности). Далее, после родов, нормативно происходит этап сонастройки матери и ребенка, складывается новый этап их диадического взаимодействия, где мать должна научиться чутко реагировать на сигналы ребенка, распознавать его потребности и откликаться на них. Впоследствии мать и ребенок проходят фазы сепарации-индивидуации, рождения “Я” ребенка, а также дальнейший процесс нарастания его автономии, которая увеличивается с каждым возрастным кризисом. Этому процессу сепарации-индивидуации ребенка симметричен процесс материнской сепарации, описанный нами выше.

Рассмотрев процесс материнской сепарации во множестве его значимых аспектов, можем сделать такие выводы:

  1. Характер детской сепарации и успешность ее прохождения ребенком связаны с характером материнской сепарации и ее успешностью.
  2. Материнская сепарация является (одновременно) причиной и следствием формирования интегративно-целостной личности.
  3. Мы выделяем функциональный и дисфункциональный (гармоничный и дисгармоничный) типы сепарации. Мы предпочитаем дихотомию “функциональная-дисфункциональная” сепарация, исходя из того, что мать выполняет целый набор функций, определяющих успешность развития ребенка.
  4. Дисфункциональная сепарация, в свою очередь, подразделяется на созависимую и контрзависимую (определения каждой из них мы даем выше).
  5. Мы предлагаем рассматривать материнскую сепарацию на трех уровнях: межличностном, внутренне-межличностном, внутриличностном.
  6. Также мы выделяем пять объектов сепарации: от собственной матери, от ребенка, от мужа (партнера), от внешних авторитетов, от установок объективного и субъективного материнского мифа.

Литература

1. Блос П. Психоанализ подросткового возраста. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2010.  — 272 с.
2. Божович, Л. И. Проблемы формирования личности. Избранные психологические труды / Л. И. Божович. — М.: Воронеж, 2001. — 352 с.
3. Боулби Д. Создание и разрушение эмоциональных связей: Руководство практического психолога / Пер. с англ. В.В. Старовойтова. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2014. — 271 с.
4. Варга А.Я. Системная семейная психотерапия. – СПб., 2001. – 187 с.
5. Винникот Д. Маленькие дети и их матери. — М.: «Класс», 1998. — 78 с.
6. Выготский, Л. С. Психология развития человека / Л. С. Выготский. — М.: Эксмо-Пресс, 2003. — 1136 с.
7. Дитюк А.А. Психологическая сепарация как феномен межличностных отношений: к проблеме определения понятия // Бюллетень Южноуральского государственного университета. Серия Психология. – 2015. — №8(3). – С. 98-102

8. Драгунова Т. В. Подросток. – М.: Знание, 1976. — 94 с.

9. Кернберг О.Ф. Отношения любви: норма и патология / Отто Кернберг. – М.: Класс, 2018. – 338 с.
10. Кляйн, М. Развитие в психоанализе / М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. — М.: Академический Проект, 2001. — 512 с. 
11. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. – М.: Когито-Центр, 2017. – 568 с.
12. Леонтьев, А. Н. Избранные психологические произведения / А. Н. Леонтьев. — М.: Педагогика, 1983. — 392 с.
13. Маленова А. Ю. Феномен сепарации: определение проблемного поля исследования / А. Ю. Маленова, Ю. В. Потапова // Вестник Омского университета. Серия: Психология. — 2013. — № 2. — С. 41–48
14. Малер М., Мак-Девитт Д. Процесс сепарации-индивидуации и формирование идентичности // Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды / ред. М.В. Ромашкевич. — М., 2005. — 360 с.
15. Малер М.С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: cимбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когти-Центр, 2011. — 413 с.
16. Обухова Л.Ф. Детская психология: Теория, факты, проблемы. – М.: Тривола, 1998. — 351 с.
17.  Поливанова, К.Н. Психология возрастных кризисов / К. Н. Поливанова. — М.: Академия, 2000. — 184 с.
18. Слободчиков В.И. Психология человека: введение в психологию субъективности: учебное пособие / В. И. Слободчиков, Е. И. Исаев. —  М.: Изд-во ПСТГУ, 2014. — 359 с.
19. Сорокина Е.Н. К вопросу о причинах эмоционального выгорания женщины-матери актуального времени // Исследования в области психологии и педагогики в условиях современного общества: сборник статей по итогам Международной научно-практической конференции (Омск, 09.01.2021). — Стерлитамак: АМИ, 2021. — с. 105-111
20. Сорокина Е.Н. Материнский миф “нашей части света”: ретроспективный анализ // Обзор педагогических исследований. – 2021. – №2.
21. Сысоева Л.В., Петренко Т.В. Проблема сепарации от родителей в русской семье: социокультурный и психологический аспекты // Личность, семья и общество: вопросы педагогики и психологии. – 2016. — № 62. — C. 126-134
22. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Пер. с англ. А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. — 364 с.
23. Фрейд З. Малое собрание сочинений / З. Фрейд. — СПб.: Азбука, 2014. — 608 с.
24. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
25. Эльконин Д. Б. Психическое развитие в детских возрастах: избранные психологические труды / под ред. Д. И. Фельдштейна. — М.: Изд-во Моск. психол.-соц. ин-та; Воронеж: МОДЭК, 2001. — 416 с.
26. Josselsson R. Ego development in adolescence. In J. Adelson (Ed.) / R. Josselson. Handbook of Adolescent Psychology. — New York: Wiley, 1980. — P. 188–210.

Четыре измерения материнской сепарации внутри разных сепарационных контекстов в жизни матери

Четыре измерения материнской сепарации внутри разных сепарационных контекстов в жизни матери

Библиографическая ссылка: Сорокина Е. Н. — Четыре измерения материнской сепарации внутри разных сепарационных контекстов в жизни матери// Современная наука — актуальные проблемы теории и практики №4 — 2021 — с. 60-65

 Сепарация — тема, актуальная в сфере помогающих практик: детские педагоги и психологи изучают сепарационные кризисы, рассказывают о процессе сепарации и особенностях прохождения ее отдельных этапов родителям. Этапы прохождения ребенком сепарации в отечественной науке описываются в рамках концепций периодизации развития и возрастных кризисов (Л. И. Божович [2], А. Я. Варга [4], Л. С. Выготский [6], Т. В. Драгунова [8], А. Н. Леонтьев [12], Л. Ф. Обухова [16], К. Н. Поливанова [17], В. И. Слободчиков [18], Л. В. Сысоева [19], Д. Б. Эльконин [23]).

При этом то, что сепарационный процесс имеет, фактически, две стороны — не только сепарация ребенка от матери, но и сепарация матери от ребенка (или, в широком смысле, — детско-родительская и родительско-детская сепарация) — нередко оказывается за пределами фокуса внимания теоретиков и практиков.

Так, исследователи говорят о психологической сепарации (сепарации вообще) за пределами детско-родительского контекста: как о феномене межличностных отношений [7]; изучают механизмы психологической сепарации [22], определяют проблемное поле исследования феномена сепарации [13] и т.д.

Этапы психологической сепарации представлены, преимущественно, в зарубежной психологии, в психоаналитическом направлении через периодизацию развития личности (П. Блос [1], Дж. Боулби [3], Д. Винникот [5], О. Кернберг [9], М. Кляйн [10], М. X. Кохут [11], Дж. Мак-Девитт [14], М. Малер [15], Б. и Дж. Уайнхолды [20], З. Фрейд [21], R. Josselsson [24] и др.).

Тем не менее, “материнский”, “родительский” аспект сепарационного процесса неразрывно связан с аспектом детской сепарации, и рассмотрение сепарации в единстве двух аспектов — “детском” и “родительском” поможет глубже понять суть и специфику этого процесса, а также позволит родителям и детям успешно проходить сепарационные кризисы.

Сепарация в детско-родительском (детско-материнском) аспекте рассматривается, преимущественно, как процесс сепарации-индивидуации ребенка от матери (Дж. Мак-Девитт, М. Малер, Ф. Пайн [14, 15]).

Ниже мы рассмотрим различные сепарационные контексты материнской сепарации, которые мы выделили, исходя из значимых (для процесса сепарации) сфер жизни женщины-матери. Кроме того, мы предлагаем четыре измерения материнской сепарации, представленных внутри каждого контекста, связанного с тем или иным объектом сепарации.

Мы рассматриваем материнскую сепарацию в пяти контекстах, в зависимости от объекта, от которого происходит сепарация. Мы выделяем пять объектов материнской сепарации: 1. От собственной матери; 2. От ребенка; 3. От партнера (мужа); 4. От внешних авторитетов; 5. От объективного и субъективного материнского мифа.

Внутри каждого из представленных пяти контекстов сепарации сепарационный процесс проходит четыре измерения: физическое, эмоциональное, когнитивное, духовное.

Ниже мы рассмотрим четыре измерения сепарационного процесса в жизни матери.

Физическая сепарация. Говоря о физической сепарации, мы подразумеваем физическую эмансипацию женщины (физические действия, такие, как приход или уход, оставление или объединение), происходящую в пяти контекстах, упомянутых выше:

  1. От собственной матери: переезд из родительского дома, обретение финансовой независимости (мать утрачивает возможность диктовать дочери свои условия).
  2. От ребенка: женщина может расставаться с ребенком, оставляя его няне, в детском саду, в развивающей группе или другом образовательном учреждении.
  3. От партнера (мужа): женщина может действовать, исходя из собственных убеждений, а не по решению мужа — пойти с ребенком туда, куда считает нужным, а не туда, куда считает нужным ее партнер.
  4. От внешних авторитетов: женщина может выйти из родительской группы, уйти с занятий или лекции эксперта, если это определено ее внутренним выбором, основанным на актуальных ценностях и целях.
  5. От объективного и субъективного материнского мифа: женщина может перестать выполнять действия, продиктованные существующим объективным или субъективным мифом (например, выбрать совместный сон или отселить ребенка в собственную кроватку, в соответствии с актуальной системой ее выборов).

Эмоциональная сепарация — сохранение эмоциональной автономии при сохранении уровня эмпатии, невовлечение в эмоциональное поле других людей, способность действовать не под влиянием эмоций, а осознанно, проживая эмоциональный контент ситуации, а не вытесняя и не подавляя его.

Эмоциональная сепарация также, согласно нашей теории, может происходить в пяти контекстах:

  1. От собственной матери: отделение собственных чувств от чувств своей матери; выход из чувства вины (“я не виновата в чувствах своей матери”), способность выносить эмоции своей матери, сохраняя собственную систему выборов и связанных с ними действий; способность дифференцировать ответственность с чувством вины; способность отдавать матери ответственность за ее чувства.
  2. От ребенка: навык “не заражаться” эмоциями ребенка; способность выдерживать и контейнировать эмоции ребенка; умение распознавать и рефлексировать эмоции — свои и ребенка, отделяя их друг от друга; навык действовать в ответ на эмоции ребенка управляемо, а не рефлекторно.
  3. От партнера (мужа): отделение собственных чувств от чувств партнера; выход из чувства вины (“я не виновата в чувствах своего партнера”), способность выносить эмоции партнера, сохраняя собственную систему выборов и связанных с ними действий; способность дифференцировать ответственность с чувством вины; способность отдавать партнеру ответственность за его чувства.
  4. От внешних авторитетов: дифференциация когнитивной и эмоциональной сферы, выраженная в способности сохранять эмоциональную стабильность в ответ на мнение авторитета.
  5. От объективного и субъективного материнского мифа: способность выносить эмоциональное напряжение, возникающее между структурами субъективного и объективного мифа, без эмоциональных потерь для себя и ребенка, а также без потери позитивного образа себя и ребенка (“с моим ребенком все хорошо, я хорошая мать, несмотря на существующие установки материнского мифа”).

Когнитивная сепарация — свобода от мнения другого, способность рассматривать позицию другого, принимать ее, видеть ее право на существование, аргументированность, видеть желания другого, мотивы, цели, сохраняя внутреннюю автономию собственных выборов, желаний, мотивов, целей. Когнитивную сепарацию мы также рассматриваем на уровне пяти контекстов:

  1. От собственной матери: сохранение позитивных контактов с матерью при сохранении собственного мнения каждой (признание того, что дочь и мать могут иметь разные взгляды на воспитание детей, но сохранять при этом позитивный контекст общения); способность отказывать матери в ее установках относительно материнствования, выстраивая собственное понимание важности того или иного выбора, аргументируя свой материнский выбор для себя самой.
  2. От ребенка: понимание того, что ребенок мыслит в своем возрасте иначе, чем я мыслю, как взрослый человек; способность к “переводу с детского языка на взрослый и со взрослого — на детский”; умение объяснять ребенку, учитывая уровень его когнитивного развития.
  3. От партнера (мужа): признание за собой права на собственное мнение, отличное от мнения мужа; выдерживать различия во взглядах на воспитание ребенка; понимание того, что у каждого из родителей — своя роль, система убеждений и действий в воспитании ребенка (“мама не должна быть хорошим папой, папа не должен быть хорошей мамой”).
  4. От внешних авторитетов: узнавая от эксперта новую информацию о родительствовании (воспитании детей), женщина-мать способна, соотнося ее со своим опытом материнствования, думать о прошлой ошибке (и других событиях прошлого), не погружаясь в нее, не строя негативные ожидания от будущего в связи с ней, а осознавая уроки для выстраивания вектора действий, которые приведут к желаемому образу будущего.
  5. От объективного и субъективного материнского мифа: способность анализировать субъективный и объективный миф (во всем многообразии его конкретных установок) и переосмысливать их в контексте актуального момента (роста ребенка, изменения внешних обстоятельств, изменения личных целей самой женщины-матери).

Духовная сепарация — рассматривается нами как автономность аксиосферы женщины-матери, ее способность принимать возможные выборы системы ценностей в своей жизни и жизни других людей, выдерживать напряжение этих различий без внутреннего и внешнего конфликта, приводящего к кризису и дезинтеграции как личности самой женщины-матери, ее материнской роли и межличностной коммуникации разных уровней.

  1. От собственной матери: способность женщины-матери ставить перед собой вопросы содержания своей материнской миссии, ценностей, реализуемых в материнстве и транслируемых в процессе воспитания ребенку. При этом женщина-мать не сливается с аксиосферой собственной матери как единственно правильной и возможной, но и не строит свою систему ценностей “от противного”, а выбирает собственный вектор материнской миссии.
  2. От ребенка: способность говорить с ребенком о ценностной сфере вне жестких директивных установок, но и без страха затрагивать данную тему, без опасения “сказать что-то не то”. Экзистенциальные, ценностные вопросы встают перед женщиной-матерью, как правило, когда ребенок начинает их задавать по мере развития своего мышления, вхождения в более широкий социум (средний и старший школьный возраст). Именно в этот момент возникает вопрос о том, насколько женщина-мать готова удерживать свою ценностную систему без попыток подстроиться под аксиосферу ребенка (полное принятие) или авторитарно, категорично влиять на нее (полное неприятие), когда он начинает противопоставлять себя родителям, экспериментировать с “примериванием” разных систем ценностей, ставит под сомнение и подвергает критическому анализу то, что ценно для родителей, сравнивая проповедуемые и исповедуемые ими принципы жизни друг с другом, оценивая, насколько транслируемые ими ценности привели родителей в реальной жизни к удовлетворенности, состоянию счастья, реализации. На этом уровне перед женщиной-матерью встает вопрос готовности принимать своего ребенка в его индивидуальном духовном и ценностном поиске, дать ему право на этот поиск, сохранять с ним близость, доверие, взаимопонимание даже при наличии разного мнения в данных вопросах (к примеру, если ребенок выбирает иную духовную традицию, нежели та, к которой принадлежит мать; если ребенок выбирает свою миссию иначе, чем видит его мать).
  3. От партнера (мужа): признание за собой и за партнером права его собственную аксиосферу, на духовное, ценностное развитие в течение жизни, понимание, что этот процесс для каждого может быть динамичным в течение жизни; готовность открыто говорить о ценностной и духовной сфере жизни, не ожидая слияния и тождества в этих вопросах. Кроме того, — признание за партнером паритетного права на участие в формировании аксиосферы ребенка в его воспитании (особенно актуально в случае, если материнское и отцовское представления о воспитании расходятся).
  4. От внешних авторитетов: способность формировать, поддерживать и сохранять собственную аксиосферу, духовные принципы жизни и прислушиваться к мнению внешних экспертов и авторитетов без необходимости сливаться либо отрицать их ценностную, духовную базу. К примеру, эксперт рассказывает об этических принципах воспитании ребенка на примере христианских заповедей и, если женщина-мать относится к иной духовной традиции, она способна принять близкие ей подходы этики, перенеся их в контекст своей социокультурной, духовной традиции (не отрицая при этом всего предложенного подхода целиком).
  5. От объективного и субъективного материнского мифа: способность анализировать субъективный и объективный миф (во всем многообразии его конкретных установок) и переосмысливать их в контексте актуального момента своего развития, своих целей и задач, своих ценностных ориентиров в данный период жизни, осознавать себя в континууме своей жизни как процесса развития, не отрицая собственный путь (в прошлом я была “ужасной” матерью и все делала не так, сейчас я “исправилась”). Принимая тот факт, что в каждой ситуации ее жизненного и материнского пути она делает лучшие из возможных выборов, ценит собственный опыт, принимает те изменения, к которым она приходит, проводя анализ опыта (“ценностью казалось послушание ребенка, я его строго наказывала, чтобы он слушался; теперь я осознаю ценности гуманистического подхода и использую иные методы воспитания вместо наказаний”).

Итак, можем сделать следующие выводы:

  1. Мы выделяем пять контекстов сепарации (по количеству значимых объектов сепарации и связанных с ними сфер жизни): сепарация от собственной матери, от ребенка, от партнера (мужа), от внешних авторитетов, от объективного и субъективного материнского мифов.
  2. Также мы выделяем четыре измерения сепарационного процесса в жизни матери: физическое, эмоциональное, когнитивное, духовное.
  3. Внутри каждого измерения сепарационного процесса, в свою очередь, представлены все пять выделенных нами контекстов сепарации.
  4. Таким образом, можно говорить об особенностях физической сепарации женщины-матери от ее собственной матери, от ребенка, от партнера (мужа), от внешних авторитетов, от объективного и субъективного материнского мифов. Такое же распределение мы проводим в эмоциональном, когнитивном, духовном измерениях.
  5. Перечисленные четыре измерения сепарационного процесса не имеют преемственности; иными словами, физическая сепарация не является условием эмоциональной сепарации, а та, в свою очередь, — условием актуализации когнитивного и духовного измерений сепарации.
  6. Каждое из четырех измерений может быть представлено той или иной степенью сепарации. Кроме того, в пяти перечисленных выше контекстах сепарации каждое из четырех измерений также может быть актуализировано в той или иной мере (например, физическая сепарация от матери пройдена, эмоциональная зависимость сохраняется).

Литература

1. Блос П. Психоанализ подросткового возраста. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2010.  — 272 с.
2. Божович, Л. И. Проблемы формирования личности. Избранные психологические труды / Л. И. Божович. — М.: Воронеж, 2001. — 352 с.
3. Боулби Д. Создание и разрушение эмоциональных связей: Руководство практического психолога / Пер. с англ. В.В. Старовойтова. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2014. — 271 с.
4.  Варга А.Я. Системная семейная психотерапия. – СПб., 2001. – 187 с.
5. Винникот Д. Маленькие дети и их матери. — М.: «Класс», 1998. — 78 с.
6. Выготский Л. С. Психология развития человека / Л. С. Выготский. — М.: Эксмо-Пресс, 2003. — 1136 с. 
7. Дитюк А.А. Психологическая сепарация как феномен межличностных отношений: к проблеме определения понятия // Бюллетень Южноуральского государственного университета. Серия Психология. – 2015. — №8(3). – С. 98-102

8. Драгунова Т. В. Подросток. – М.: Знание, 1976. — 94 с.

9. Кернберг О.Ф. Отношения любви: норма и патология / Отто Кернберг. – М.: Класс, 2018. – 338 с.
10. Кляйн, М. Развитие в психоанализе / М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. — М.: Академический Проект, 2001. — 512 с.
11. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. – М.: Когито-Центр, 2017. – 568 с.
12. Леонтьев, А. Н. Избранные психологические произведения / А. Н. Леонтьев. — М.: Педагогика, 1983. — 392 с.
13. Маленова А. Ю. Феномен сепарации: определение проблемного поля исследования / А. Ю. Маленова, Ю. В. Потапова // Вестник Омского университета. Серия: Психология. — 2013. — № 2. — С. 41–48
14. Малер М., Мак-Девитт Д. Процесс сепарации-индивидуации и формирование идентичности // Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды / ред. М.В. Ромашкевич. — М., 2005. — 360 с.
15. Малер М.С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: cимбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когти-Центр, 2011. — 413 с.
16. Обухова Л.Ф. Детская психология: Теория, факты, проблемы. – М.: Тривола, 1998. — 351 с.
17. Поливанова, К.Н. Психология возрастных кризисов / К. Н. Поливанова. — М.: Академия, 2000. — 184 с.
18. Слободчиков В.И. Психология человека: введение в психологию субъективности: учебное пособие / В. И. Слободчиков, Е. И. Исаев. —  М.: Изд-во ПСТГУ, 2014. — 359 с.
19. Сысоева Л.В., Петренко Т.В. Проблема сепарации от родителей в русской семье: социокультурный и психологический аспекты // Личность, семья и общество: вопросы педагогики и психологии. – 2016. — № 62. — C. 126-134
20. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Пер. с англ. А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. — 364 с.
21. Фрейд З. Малое собрание сочинений / З. Фрейд. — СПб.: Азбука, 2014. — 608 с.
22. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
23. Эльконин Д. Б. Психическое развитие в детских возрастах: избранные психологические труды / под ред. Д. И. Фельдштейна. — М.: Изд-во Моск. психол.-соц. ин-та; Воронеж: МОДЭК, 2001. — 416 с. 
24. Josselsson R. Ego development in adolescence. In J. Adelson (Ed.) / R. Josselson. Handbook of Adolescent Psychology. — New York: Wiley, 1980. — P. 188–210.

Модель уровней психологической сепарации женщины-матери в контексте двойной симбиотической поляризации

Модель уровней психологической сепарации женщины-матери в контексте двойной симбиотической поляризации

Библиографическая ссылка: 

Говоря о психологической сепарации личности взрослого человека, мы рассматриваем сепарацию не как процесс, происходящий в детстве или на пути к автономии взрослости, а как процесс, происходящий в течение всей жизни (сопровождающий личность на протяжении всей жизни) — как форма личностного развития, разотождествления (со значимой фигурой, с установками объективного и субъективного социальных мифов, с социальными ролями и т.д.)  и обретения большей самоактуализации.

Традиционно понятие сепарации чаще всего рассматривается в контексте процесса формирования личности ребенка и обретения им все большей автономии от матери. Тем не менее, феномен сепарации не ограничивается детско-родительским контекстом: исследователи говорят о психологической сепарации как феномене межличностных отношений [6]; изучают механизмы психологической сепарации [21], определяют проблемное поле исследования феномена сепарации [12] и т.д.

В зарубежной психологии этапы прохождения сепарации представлены в психоаналитическом направлении через периодизацию развития личности (М. Малер [14], Дж. Мак-Девитт [13], А. Фрейд [20], М. Кляйн [9], Д. Винникот [4], Дж. Боулби [3], X. Кохут [10], П. Блос [1], О. Кернберг [8], R. Josselsson [23] и др.).

Этапы прохождения ребенком процессов сепарации в отечественной психологии описываются в рамках концепций периодизации развития и возрастных кризисов (Л. С. Выготский [5], Д. Б. Эльконин [22], А. Н. Леонтьев [11], Л. И. Божович [2], Л. Ф. Обухова [15], В. И. Слободчиков [18], К. Н. Поливанова [17], Т. В. Драгунова [7]).

Ряд исследователей рассматривают вопросы сепарации в контексте возрастного, личностного и социального становления юношей и девушек, входящих в самостоятельную жизнь, взрослость, оставляющих родительскую семью. Так, периодизация этапов, представленная в модели Ю. В. Потаповой, А. Ю. Маленовой [12] предполагает не только этапы, связанные с детским и подростковым возрастом, но и стадию создания собственной семьи.

Психологическая сепарация и ее критерии — вопрос, особенно актуальный в детско-материнском контексте. Исследователи проблемы сепарации говорят о детско-материнской (детско-родительской) сепарации: М. Малер, Ф. Пайн, Дж. Мак-Девитт [13, 14]. В статье мы затронем проблему, менее разработанную в научной среде, — проблему материнской сепарации (которую можно понимать как сепарацию матери от ребенка, и которая, в то же время, имеет и другие аспекты).

Поскольку мы сталкиваемся с проблемой измерения и описания критериев психологической сепарации женщины-матери, мы предлагаем рассмотрение этого процесса через модель пирамиды нейрологических уровней (пирамида Дилтса в ее адаптации П. М. Пискаревым [16]), поскольку предполагаем, что сепарационный процесс может разворачиваться и быть описан как многоуровневая модель, может быть неравномерным (на одних уровнях представлен больше, на других — меньше), а также может проявляться по-разному в зависимости от контекста ситуации и системы межличностных отношений.

Мы рассматриваем процесс сепарации женщины-матери (материнская сепарация) как субъективный и многоуровневый, с разной представленностью (актуализацией) в разные периоды её жизни.

Мы определяем материнскую сепарацию в контексте двойной симбиотической поляризации. Так, с одной стороны, женщина-мать рассматривает себя как мать через призму своего интроекта с материнской фигурой (фигурой собственной матери, которая далее проецируется на любого “значимого другого”, кто бессознательно ассоциируется ею с фигурой собственной матери). В этом случае симбиоз “мать-ребенок” не включает, собственно, ребенка, рожденного женщиной-матерью, а ребенком является она сама (в диадическом единстве с ее матерью).  С другой стороны, участником этой симбиотической системы может быть и сам ребенок: на позицию “значимого другого” может быть поставлен и ребенок женщины-матери (а до того, в ряде случаев, фигурой “значимого другого” был другой человек — муж, учитель, гуру, подруга и т.д.).

В случае, когда участником симбиотической системы является сам ребенок, можно говорить об имманентности (трансцендентальности, по Канту) или трансцендентности фигуры ребенка по отношению к фигуре матери. В случае, когда фигура ребенка имманентна (внутренне присуща) фигуре матери, мать не видит ребенка не только как “значимого другого”, но и как другого вообще, а воспринимает его через призму собственных ожиданий, предпочтений, стремлений, эмоций, не выделяя его собственных желаний и проявлений его собственной личности. Внутренне она не принимает автономии ребенка (возможно, признавая ее на словах), не видит его собственных стремлений, желаний, жизненных целей, подменяя их своими. Важно понимать, что фигуры, имманентные определенному субъекту, неотделимы и непознаваемы по определению: женщина-мать не может отделить от себя то, что является ее собственной частью, даже на время, с целью изучения особенностей этой “части”; для матери “имманентный ребенок” — непознаваем. Возникает серьезная трансгенерационная проблема: не “увиденный” в его отдельности, не отраженный матерью, не актуализированный в качестве отдельной личности, — ребенок, вырастая, существует в контексте другого, склонен к созависимым отношением. Созависимые отношения — это, для “неотраженного ребенка”, — привычная форма бытия, привычная система существования его в качестве личности; выход из созависимых отношений может означать для него потерю себя. Подтверждение этой точки зрения находим в работах Дж. и Б. Уайнхолд [19, с. 111-114].

Имманентности противостоит трансцендентность, обретаемая, по нашему мнению, в процессе сепарации. Имманентность присуща первым фазам взаимодействия ребенка и матери — беременности и начальному периоду внеутробного существования (фаза “нормального аутизма”, “симбиотическая фаза” по М. Малер [14, с. 73]). В процессе сепарации ребенка от матери имманентность должна, в норме, преодолеваться, смещаться в сторону трансцендентности. Тут актуализируется процесс сепарации матери от ребенка: поскольку мать является средой, в которой ребенок существует, реализует природную программу процесса сепарации и индивидуации, — можно сказать, что мать может создавать более или менее благоприятные условия (условия среды) для прохождения ребенком фаз процесса сепарации-индивидуации [14]. Трансцензус как переход от имманентности к трансцендентности длится всю жизнь личности, однако первоначальный процесс сепарации в норме завершается к трем годам “психологическим рождением я” [14].

Возвращаясь к проблеме двойной симбиотической поляризации, где женщина-мать имеет два вектора имманентности и трансцендентности — со своей матерью и со своим ребенком, рассмотрим первый вектор. В случае дисфункциональной сепарации, выраженной в созависимости (слиянии) или контрзависимости с собственной матерью, женщина, тем не менее, неосознанно стремится завершить процесс сепарации с собственной матерью. Уровень сепарации женщины с собственной матерью или значимыми фигурами (“значимыми другими”, на которых может переноситься её образ — муж, эксперт или гуру, подруга) определяет ее способность отражать ребенка и видеть в нем “другого”, а не свое собственное отражение, и в динамике отношений с ребенком не воспроизводить динамику отношений с собственной матерью. Следовательно, от сепарированности женщины от собственной матери и “значимых других” непосредственно зависит качество выполнения ею воспитательных, родительских функций.

Рассмотрим психологическую сепарацию женщины-матери через призму уровней ее представленности, с опорой на модель пирамиды Дилтса. Модель позволяет нам посмотреть на уровни, критерии, аспекты сепарации как сложного процесса. Такое понимание уводит от понимания процесса сепарации как дихотомического и полярного (“пройдена — не пройдена”, “состоялась — не состоялась”) к пониманию ее как сложного динамического многоуровневого процесса. Это, в свою очередь, дает следующие возможности помогающим практикам: диагностическую (увидеть и понять конфигурацию сепарационного процесса конкретной женщины), терапевтическую (помочь пройти сепарационный кризис) и коучинговую (помочь выйти на более высокий уровень внутренней автономии и самоактуализации).

Ниже представлена модель уровней психологической сепарации женщины-матери в контексте двойной симбиотической поляризации.

  1. Уровень окружения

Сепарация от матери. Диагностическая картина: женщина живет с матерью, со своими родителями или самостоятельно; насколько ее окружение включено в её материнствование (старшее поколение управляет процессами, принимает ответственность на себя или женщина автономна в своем уходе за ребенком, выборе воспитательных и иных стратегий и практик материнствования).

Сепарация от ребенка. Диагностическая картина: насколько у женщины есть свое место в доме, не занятое “детским миром” — уголок для творчества, например; насколько дети “проницают” в супружескую спальню, претендуют на нее; есть ли у женщины свои вещи, которые она не позволяет детям трогать.

  1. Уровень действия

 Сепарация от матери. Диагностическая картина: насколько она автономна в выполнении действий по уходу за ребенком и его воспитанию; она справляется с родительскими действиями сама или выполняет их по указанию со стороны мамы, патронажной сестры, “экспертов”; насколько самоактуализирован её выбор тех или иных действий или делается потому что “положено”, “надо так”.

Сепарация от ребенка. Диагностическая картина: насколько действия матери определяются желаниями, эмоциональными состояниями ребенка (может ли она отказать требованию ребенка купить игрушку, играть с ним прямо сейчас или что-то еще делать). Отметим, что часто женщина буквально оказывается “парализована” в деятельности — “пока ребенок не спит, я не могу ничего делать”, “он же хочет, чтобы я играла с ним”, “он же требует” и так далее. В этом смысле видим два аспекта: насколько мать может заниматься своими делами в присутствии ребенка, а также — насколько она автономна (зависима) от требований ребенка внутри их коммуникации.

  1. Уровень качеств, свойств

 Сепарация от матери. Диагностическая картина: насколько женщина эмоционально зависима в проявлении тех или иных качеств, чувств, эмоций в своем материнстве. Порой сохраняется элемент лояльности матери, когда женщина табуирует яркое проявление даже позитивного спектра эмоций (нежность — “разбалуешь”, радость — “еще наплачешься потом”, эмоциональную доступность, интерес — “что ты с ним сюсюкаешься”). Тем более это касается проявлений негативного спектра — “моя мама была святая, а я злюсь на ребенка”, “устала она — вот мы без памперсов, в тазу стирали…” Тут же часто происходит явная эмоциональная зависимость от состояний матери (другого значимого лица). Возникает страх “расстроить” маму, “мама обидится” — иногда женщина буквально готова быть строже с детьми или нарушать свои воспитательные принципы только чтобы они не “расстроили бабушку”. Данный уровень часто имеет место даже в том случае, если женщина живёт самостоятельно, далеко от матери, возможно, её мать уже умерла, — но внутренний “камертон” качеств очень ясно может продолжать оказывать на неё влияние и определять её состояние в материнстве. Нам представляется, что данный уровень может поддерживаться уже не столько конкретным вмешательством матери в действия женщины-матери, сколько определяться субъективным материнским мифом, сформированным женщиной и включающим в себя послания семейного, родового мифа.

Сепарация от ребенка — насколько женщина оказывается эмоционально зависима от ребёнка. Безусловно, на раннем этапе симбиотической связи с ребёнком, именно глубокая эмпатия к состояниям младенца позволяет матери удовлетворять его потребности адекватно, что важно для его развития, развития базового доверия к миру, настройки дальнейших отношений привязанности между матерью и ребенком, которые становятся рабочей моделью любых дальнейших отношений. Вместе с тем, мать может сохранять такую повышенную эмоциональную сонастроенность с ребенком и после завершения диадического периода (который, согласно М. Малер, должен завершиться к трем годам), что однозначно мешает процессу сепарации ребенка. “Эмоциональное заражение” от ребенка приводит мать к эмоциональному выгоранию, ощущению потери контроля, неустойчивости своей родительской позиции в отношениях, мешает выполнению воспитательной функции. Идентификация (отождествление) с ребёнком на уровне качеств зачастую мешает матери увидеть индивидуальность ребенка и дать ей возможность проявиться и место для реализации. Ей кажется, что их близость, отношения возможны только через подобие или тождество. Ребенок принимается только когда выражает комплементарные матери позитивные свойства (“он такой же добрый, чувствительный, ранимый, ласковый… как я”; все отличные от описанных позитивных свойств черты или теневые аспекты ребенка могут жестко подавляться, игнорироваться). Также может происходить и негативное отождествление, если мать переносит на ребенка те качества, которые осуждает и не приемлет в себе (“он такой рассеянный, прямо как я…” — начинается борьба с этим качеством в ребенке, в то время как в себе это качество сохраняется и не требует тогда работы над собой; зачастую, те ситуации, в которых ребенок не проявляет эти качества либо проявляет их противоположность — игнорируются, вытесняются, выпадают из внимания женщины, что искажает ее видение характера ребенка и его личности в целом).

  1. Уровень убеждений.

Сепарация от матери. Диагностическая картина: насколько женщина сформировала собственные убеждения о материнстве или находится в поле убеждений собственной матери и структур материнскго мифа. Зачастую здесь можем наблюдать две крайности, соответствующие периоду, на котором произошло сепарационное нарушение отношений со своей матерью — стадия зависимости или стадия контрзависимости [19]. Если сепарационный процесс задержался на уровне созависимости, то женщина может быть обусловлена в своем материнствовании установками, убеждениями своей матери (“с мальчиками тяжело”, “быть матерью — это постоянно лечить детей”, “если ребёнок плачет, значит, ты плохая мать”, “хорошая мать всегда должна делать то, что хотят дети, тогда они будут любить ее всю жизнь” и т.д.)

Если сепрационный процесс задержался на уровне контрзависимости, то женщина может всю жизнь бороться против установок и убеждений матери, отвергая их “оптом”, вне зависимости от того насколько они конструктивны или деструктивны, насколько соответствуют контексту ситуации. В этом случае женщина часто прибегает к негативным сверхобобщениям (“я никогда не буду делать, как делала моя мать”). Фактически, происходит внутренняя борьба установок — собственной и материнской, и женщина не самоактуализирует свою позицию, строит убеждения “от противного”, — опять же, не учитывая индивидуальность своего ребенка, своей ситуации, в которой разворачивается её материнствование. Данный уровень во многом оказывается сопряжен с субъективным материнским мифом (который женщина-мать сформировала под влиянием социального и, главным образом, семейного, родового мифа), определяющим её выбор воспитательных стратегий, практик материнствования, не оставляющим ей места для адаптации к имеющимся здесь и сейчас условиям.

Сепарация от ребенка. Диагностическая картина: в основе нарушений взаимодействия с ребенком лежит эмоциональный аспект; мать оказывается эмоционально зависима от ребенка, и в этом случае воспринимает некие высказывания ребенка как его устойчивые убеждения (“ты плохая мама”, “если ты не купишь мне игрушку — я не буду тебя любить”). Также на этом уровне может происходит отказ ребенку в том, чтобы он мог иметь собственную систему убеждений, отличную от материнской, и так начинает формироваться механизм обязательной лояльности ребенка к матери, где разница убеждений воспринимается как неприемлемый вызов, как отрицание и нарушение отношений привязанности (“как ты можешь считать своего отца хорошим человеком, ведь он меня бросил, обидел и т.д.”). Система убеждений женщины-матери на этом уровне может быть слабо сформированной (что идет от незавершившегося сепарационного процесса с собственной матерью), так и сформированной ригидно и навязываемой ребенку авторитарно, как единственно значимая, возможная и справедливая (что, как правило, говорит также о фиксации женщины-матери в стадии контрзависимости с собственной матерью).

Как видим, на уровне убеждений ребенку предлагаются полярные роли союзника (созависимость) или противника (контрзависимость) своей матери, при отсутствии альтернативы, в том числе — альтернативного восприятия матерью своего ребенка не только как собственного союзника или противника.

Основная проблема этого уровня — страх конфликта, который, в созависимом варианте развития событий, выливается в убеждение, что конфликт — это плохо, в стремление к избеганию конфликта, а в контрзависимом — в конфликтование с ребенком по поводу его системы убеждений, в навязывание ему собственных представлений матери.

  1. Уровень ценностей.

На этом уровне, как правило, материнство и ребенок проявлены как сверхценность, а сепарация воспринимается негативно, что, в созависимом и контрзависимом типах сепарации может обретать разные формы: в созависимом типе мать боится потерять ребенка в процессе сепарации, потерять себя в материнской идентификации, а в контрзависимом типе — боится потерять себя как отдельную значимую личность, раствориться в ребенке, в материнстве. 

Сепарация от матери. Диагностическая картина: насколько аксиосфера женщины сформирована и определяется ею самой, либо оказывается под влиянием социальных стереотипов и родовых динамик. Зачастую ценностная сфера остается неосознанной и формулируется на уровне аксиом, которые приняты женщиной без критической оценки и трактуются ею как общеизвестные, общепринятые, общечеловеческие ценности. Часть подобных ценностей оказывается давящим долженствованием, которое женщина не может отпустить, но и не принимает изнутри. Это становится постоянно-тлеющим внутренним конфликтом, который забирает много сил и приводит к снижению адаптивности к имеющимся на данный момент жизни женщины условиям. Так, к примеру, многие матери продолжают считать одной из главных ценностей “накормить ребенка”, и это приводит к тому, что они заставляют ребенка есть насильно, тратят избыточные силы на приготовление еды, упуская просто живое общение с ребенком; они обвиняют себя в случае, если не удалось наладить грудное вскармливание и пришлось докармливать ребенка смесью, либо чувствуют огромную вину, когда приходит время отлучать ребенка от груди. Случаи ограничения рациона питания ребенка в связи с пищевой аллергией вызывает у таких матерей чувство фиаско, желание “искупить любой ценой” и гиперусилие по налаживанию питания ребенка, вся жизнь начинает крутиться вокруг “чем его накормить”. Зачастую такая сверхценность питания оказывается связана с тем, что в родовой системе женщины были те, кто пережили голод, и ценность еды была заложена тогда (и передана женщине-матери старшими родственниками), но на данном этапе становится избыточной, лишает женщину-мать сил, снижает качество её жизни. 

Сепарация от ребенка. Диагностическая картина сложна; это связано с тем, что уровень ценностей — достаточно высокий, и еще не представлен у ребенка младшего возраста. Однако, мы можем говорить о нем на этапе, когда ребёнок входит в подростковый кризис, формирует собственную аксиосферу, которая оказывается, порой, трудно принимаемой матерью, либо жёстко подгоняется под собственную в случае, если сепарация нарушена.

В случае созависимого типа сепарации, то, что ребёнок не разделяет материнскую систему ценностей, воспринимается матерью как некоторое фиаско материнства, мать оказывается не в состоянии увидеть созревание личности ребенка, который ищет свои ценности и смыслы, на каком-то этапе неизбежно противопоставляет их родителям. Мы также наблюдаем случаи, когда мать проявляет излишнюю конформность к ценностям, транслируемым ребенком (если ее собственная фиксация произошла на стадии созависимости). В этом случае мать боится высказать свое мнение, старается подстраиваться под взгляд подростка, либо просто избегает глубоких разговоров и обсуждения экзистенциальных, ценностных вопросов, обедняя тем самым как коммуникацию с ребенком, так и возможности своего воспитательного воздействия на него. Коммуникация матери и ребенка остается только на уровне функциональном (приготовить, проверить уроки, купить одежду, обсудить уборку в комнате).

В случае контрзависимого типа сепарации мать вступает в борьбу с ребенком за право навязывать свои ценности, в авторитарное взаимодействие с ним. Мать может быть уверена, что ее ценности — верные, и будут приняты ребенком впоследствии, когда он подрастет.

  1. Уровень идентичности (роли).

Именно на этом уровне, на наш взгляд, происходит разотождествление с внешними директивными образами своего материнства, переход к финальному уровню сепарации —  независимости, к возможности управления дистанцией, которую женщина-мать определяет в зависимости от контекста ситуации, собственных выборов, задач в моменте “здесь и сейчас”.

Сепарация от матери. Диагностическая картина: нарушения сепарации с матерью на уровне идентификации заставляют женщину бояться повторить ошибки матери в воспитании собственных детей, заставляют её попытаться “сделать все наоборот”. Это мешает ей обрести целостность архетипического образа матери внутри себя, интегрировав свои позитивные и негативные качества, эмоции, импульсы, чтобы обрести над ними истинную власть и быть способной управлять ими в соответствии с задачей текущего момента, а не подавлять их или расщепляться от них.

Сепарация от ребенка. Диагностическая картина: идентификация с ребенком происходит в тех случаях, если женщина начинает примеривать ситуацию ребенка на себя и, зачастую, пытается компенсировать своему ребенку то, в чём испытывала дефицит в детстве или продолжает испытывать дефицит в текущий момент (мне так и не купили куклу, поэтому я сейчас покупаю своей дочери много кукол, игнорируя, что она не любит играть в куклы, а предпочитает конструирование из лего). Также нарушения сепарации на уровне идентификации приводят к глубокому чувству стыда у женщины-матери, когда её ребёнок совершает нечто, что осуждается или, как ей кажется, может вызывать осуждение (“ты так кричишь, мне прямо за тебя стыдно”). Бывает так, что мать идентифицируется с детской позицией, когда её ребенок начинает что-то требовать или звучать конфликтно, что может быть вызвано переносом, где её собственная мать кричала на нее или что-то директивно требовала.

Уровень идентичности требует самоактуализации женщины на высоком уровне, что позволяет ей обрести внутренний локус контроля и истинную независимость от внешних авторитетов (“значимых других”, частей объективного и субъективного материнского мифа и т.д.), реализовать свое материнство в полной мере, при этом сохранить высокий уровень адаптивности к имеющимся и меняющимся условиям внешней действительности.

  1. Уровень миссии.

Диагностическая картина: женщина с низким уровнем сепарации достаточно часто делает миссией своей жизни материнство (возможно, перенимая этот элемент из аксиосферы собственной матери или объективного материнского мифа). Это нередко связано с системой лояльности родовой системе и собственной матери, в случае, если женщины рода имели стратегию выживания “положить жизнь на детей”. Подобная миссия становится сепарационной ловушкой для женщины-матери, потому что приводит, фактически, к невозможности “отпустить ребенка”, позволить ему сепарироваться, ведь тогда смысл жизни женщины-матери теряется с окончанием цикла материнства. Подобная миссия лишь кажется альтруистической (ключевая характеристика миссии), но, фактически, отражает детскую эгоцентрическую тенденцию к слиянию. Поскольку уровень миссии является организующим, управляющим для нижележащих уровней, то мы видим, что она приводит к системному сбою сепарационного процесса, находя свое выражение и на стадии целей (“я все сделаю для тебя — не оставив тебе пространства что-то делать и иметь свои цели”), на уровне убеждений (“ты без меня пропадешь”, “моя жизнь имеет смысл пока я нужна тебе”), качеств (“я должна быть нужной, значимой, контролирующей, незаменимой и так далее”), действий (“гиперопека”), окружения (создание детоцентрированного пространства, из которого часто вытесняется мужчина).

Порой такая установка находит подтверждение в социальном мифе, который транслирует директиву, что женщина должна положить жизнь на свое материнство.

Таким образом, мы можем сделать следующие выводы:

  1. Процесс сепарации матери от ребенка находится в состоянии диалектической связанности и взаимодействия с процессом сепарации ребенка от матери, и требует внимания исследователей.
  2. Процесс сепарации — как ребенка от матери, так и матери от ребенка — происходит на протяжении всей жизни.
  3. Процесс сепарации представлен в двойной симбиотической поляризации, где одним полюсом является симбиотический процесс с собственной матерью, а вторым полюсом — процесс сепарации с ребенком.
  4. Процесс сепарации не может быть “однозначно завершен” и рассматриваться как окончательно состоявшийся.
  5. Существуют созависимый и контрзависимый типы нарушений сепарационного процесса, проявленные на разных этапах модели уровней психологической сепарации женщины-матери в контексте двойной симбиотической поляризации.
  6. Указанная модель выделена нами с опорой на пирамиду Дилтса (в адаптации ее П.М. Пискаревым).
  7. В модели уровней психологической сепарации женщины-матери, рассмотренной в контексте двойной симбиотической поляризации, мы выделяем семь уровней, каждый из которых, за исключением седьмого, рассмотрен через призму отношений женщины-матери со своей матерью, а также — с ребенком.
  8. По мере восхождения от низшего уровня к высшему, в индивидуально-психологических и межличностных феноменах, рассмотренных в модели, в большей мере проявлено влияние материнского мифа.

Литература

1. Блос П. Психоанализ подросткового возраста. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2010.  — 272 с.
2. Божович, Л. И. Проблемы формирования личности. Избранные психологические труды / Л. И. Божович. — М.: Воронеж, 2001. — 352 с.
3. Боулби Д. Создание и разрушение эмоциональных связей: Руководство практического психолога / Пер. с англ. В.В. Старовойтова. — М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2014. — 271 с.
4. Винникот Д. Маленькие дети и их матери. — М.: «Класс», 1998. — 78 с.
5. Выготский, Л. С. Психология развития человека / Л. С. Выготский. — М.: Эксмо-Пресс, 2003. — 1136 с.
6. Дитюк А.А. Психологическая сепарация как феномен межличностных отношений: к проблеме определения понятия // Бюллетень Южноуральского государственного университета. Серия Психология. – 2015. — №8(3). – С. 98-102
7. Драгунова Т. В. Подросток. – М.: Знание, 1976. — 94 с.

8. Кернберг О.Ф. Отношения любви: норма и патология / Отто Кернберг. – М.: Класс, 2018. – 338 с.

9. Кляйн, М. Развитие в психоанализе / М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. — М.: Академический Проект, 2001. — 512 с.
10. Кохут Х. Анализ самости: Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. – М.: Когито-Центр, 2017. – 568 с.
11. Леонтьев, А. Н. Избранные психологические произведения / А. Н. Леонтьев. — М.: Педагогика, 1983. — 392 с.
12. Маленова А. Ю. Феномен сепарации: определение проблемного поля исследования / А. Ю. Маленова, Ю. В. Потапова // Вестник Омского университета. Серия: Психология. — 2013. — № 2. — С. 41–48
13. Малер М., Мак-Девитт Д. Процесс сепарации-индивидуации и формирование идентичности // Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды / ред. М.В. Ромашкевич. — М., 2005. — 360 с.
14. Малер М.С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: cимбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когито-Центр, 2011. — 413 с.
15. Обухова Л.Ф. Детская психология: Теория, факты, проблемы. – М.: Тривола, 1998. — 351 с.
16. Пискарёв П.М. Метамодерн и интегративная методология гуманитарного знания. Диссертация на соискание ученой степени доктора психологических наук. — [Электронный источник]. — Режим доступа:
https://www.piskarev.ru/dissertation?fbclid=IwAR0XzFJR9ndwgZ93G3JnGau8ZV5DiJ08od8FJQxn8ZerfAqEg_c_rIq0prg 
17. Поливанова, К.Н. Психология возрастных кризисов / К. Н. Поливанова. — М.: Академия, 2000. — 184 с.
18. Слободчиков В.И. Психология человека: введение в психологию субъективности: учебное пособие / В. И. Слободчиков, Е. И. Исаев. —  М.: Изд-во ПСТГУ, 2014. — 359 с.
19. Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. Издание второе, переработанное. / Пер. с англ. А.Г. Чеславской. — М.: Независимая фирма «Класс», 2019. — 364 с.
20. Фрейд З. Малое собрание сочинений / З. Фрейд. — СПб.: Азбука, 2014. — 608 с.
21. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
22. Эльконин Д. Б. Психическое развитие в детских возрастах: избранные психологические труды / под ред. Д. И. Фельдштейна. — М.: Изд-во Моск. психол.-соц. ин-та; Воронеж: МОДЭК, 2001. — 416 с.
23.  Josselsson R. Ego development in adolescence. In J. Adelson (Ed.) / R. Josselson. Handbook of Adolescent Psychology. — New York: Wiley, 1980. — P. 188–210.

Личностная автономия женщины-матери и сепарационный процесс: к постановке проблемы

Библиографическая ссылка: Сорокина Е. Н. Личнстная автономия женщины-матери и спарационный процесс: к постановке проблемы. с. 391-394 Проблемы современного педагогического образования. — Сборник научных трудов. : — Ялта: РИО ГПА, 2021 . — Вып. 70. — Ч.2. — 412с.

Исследование вопросов материнства актуального времени, значимых аспектов становления интегративной целостности личности женщины-матери с необходимостью подводит нас к осмыслению вопроса о личностной автономии как таковой, а также исследованию процесса психологической сепарации в целом.

Традиционно понятие сепарации чаще всего рассматривается в контексте процесса формирования личности ребенка и обретения им все большей автономии от матери. Тем не менее, феномен сепарации не ограничивается детско-родительским контекстом: исследователи говорят о психологической сепарации как феномене межличностных отношений [3]; изучают механизмы психологической сепарации [11], определяют проблемное поле исследования феномена сепарации [5] и т.д.

Этапы сепарации-индивидуации в раннем возрасте представлены в исследованиях М. Малер, Дж. Мак-Девитт [6]. Авторы выделяют несколько фаз в процессе детско-материнской сепарации-индивидуации, соотнося их с витальными потребностями ребенка [7]: нормальная аутическая фаза (0–1 мес.); нормальная симбиотическая фаза (1–5 мес.); фаза сепарации-индивидуации (5–36 мес.), включающая в себя субфазы: субфазу дифференциации (5–9 мес.); субфазу практики (9–15 мес.); субфазу воссоединения (15–24 мес.); субфазу консолидации объектов (24–36 мес.). Рождение личности — итог завершения прохождения фаз сепарации-индивидуации, выделенных М. Малер.

Исследование фаз сепарационного процесса находим в работах таких исследователей, как П. Блос [1], а позднее — R. Josselsson [13]. Так, авторы вводят понятие вторичной сепарации, которую рассматривают как многоэтапный процесс, проходящий также в подростковом, юношеском возрасте. Период вторичной сепарации-индивидуации включает такие подфазы: дифференциации, то есть отделения от родительских фигур; практики — как возможности социального эксперимента с другими людьми и с самим собой в новых ситуациях; воссоединения — где происходит актуализация противоречий, при которой подросток стремится к независимости, и одновременно — регрессирует к детской зависимости от родительских фигур; консолидации, когда формируется способность целостного восприятия родителей во всем многообразии их противоречивых черт, достоинств и недостатков, что помогает перестроить детско-родительские отношения в сторону большего равенства. Завершение вторичной сепарации-индивидуации — параллельные процессы: отделение от родителей, обретение независимости, выстраивание собственной идентичности, интеграция личной истории.

В подходе американских исследователей Б. Уайнхолда и Д. Уайнхолд [10] сепарация рассматривается как четыре стадии взаимоотношений, на каждой из которых происходит постепенное отделение ребенка от родителей, формирование его автономии. Интересно, что процесс сепарации, согласно модели супругов Уайнхолд, охватывает возраст от 0 до 12 лет. Первая стадия (0–9 мес.) — стадия созависимости или симбиотическая (мать и ребенок). Позитивный опыт взаимодействия ребенка и родителей помогает решить главную задачу стадии — обретение связи и создание доверия, без чего невозможно полноценное развитие личности и дальнейшая сепарация. Вторая стадия (от 12 до 36 мес.) — стадия противозависимости (контрзависимости), на которой происходит первый опыт отделения от родителей: ребенок стремится исследовать мир, проявляя первые требования и желания. В случае, если вторая стадия успешно завершается к трем годам, ребенок оказывается готов перейти к следующей — стадии независимости (от 3 до 6 лет). На этом этапе автономия ребенка распространяется на разные жизненные и деятельностные сферы, при сохранении связи с родителями. Четвертая стадия (от 6 до 12 лет) — взаимозависимости. Отношения с окружающими на этом этапе строятся по дихотомическому принципу «поиск близости — стремление к отдалению». В результате ребенок обретает важную способность «двигаться вперед и назад между соединением и отдалением, не испытывая при этом какого-либо дискомфорта» [10, с. 46].

Этапы прохождения ребенком процессов сепарации в отечественной психологии описываются в рамках концепций периодизации развития и возрастных кризисов (Л. С. Выготский, Д. Б. Эльконин, А. Н. Леонтьев, Л. И. Божович, Л. Ф. Обухова, В. И. Слободчиков, К. Н. Поливанова, Т. В. Драгунова).

Так, Д. Б. Эльконин пишет о «критическом возрасте», используя термины «расчленение», «выделение Я», «расщепление». Кризис автор понимает как пик сепарационной активности, когда ребенок экспериментирует с границами собственных возможностей, определяет меру дозволенного, отделяется от матери, а в более старшем возрасте — и от других значимых взрослых. Д. Б. Эльконин подчеркивает сепарационную значимость возрастных кризисов: «Может быть, кризис трех лет и кризис одиннадцати лет следует называть кризисами самостоятельности или эмансипации от взрослых?» [12].

Ряд исследователей рассматривают вопросы сепарации в контексте возрастного, личностного и социального становления юношей и девушек, входящих в самостоятельную жизнь, взрослость, оставляющих родительскую семью. Так, периодизация этапов сепарации, представленная в модели Ю. В. Потаповой, А. Ю. Маленовой [5] предполагает не только этапы, связанные с детским и подростковым  возрастом, но и стадию создания собственной семьи. В упомянутой модели выделены такие этапы: первый — полное единство матери и ребенка (перинатальный и постнатальный период). Второй — этап биологической сепарации, когда ребенок обретает способность прожить без непосредственной близости к телу матери (первичное разделение). Третий — двигательная сепарация: ребенок становится способен самостоятельно перемещаться и исследовать мир. Четвертый — коммуникативная сепарация: расширение коммуникативных контактов ребенка со сверстниками и взрослыми за пределами семейного круга (дошкольный и младший школьный возраст). Пятый — когнитивная сепарация в подростковом периоде, которая предполагает развитие способности самостоятельно мыслить и принимать решения, оперировать собственными ценностями. Также авторы выделяют шестой, заключительный, этап — этап социальной сепарации, предполагающий отделение при проживании, обретение материальной независимости и создание собственной семьи.

Отметим, что подобный взгляд на сепарацию как только на процесс возрастного развития личности ребенка и даже молодого человека нам представляется усеченным. На наш взгляд, вопрос сепарации носит более глубокий характер, включающий в себя ценностно-нормативные аспекты, готовность к формированию собственной аксиосферы, альтернативной родительской, и предполагает существование в философском, социальном, межличностном, внутриличностном и других значимых измерениях.

Нам представляется интересным посмотреть на вопрос сепарации как на один из ключевых аспектов личностного развития, необходимый этап и фактор достижения личностью интегративной целостности. Достижение интегративной целостности, как нам видится, с необходимостью строится на предшествующем этапе сепарации, а также — более раннем этапе холистической целостности (холистического слияния). Иными словами, нельзя выйти из симбиотической целостности матери и ребенка, если такая целостность не была сформирована после рождения ребенка (не произошла детско-материнская сонастройка как новое обретение диадической близости после этапа беременности, где такая близость была дана от природы). «После родов окситоцин способствует появлению у матери и малыша желания быть рядом друг с другом, а также чувства близости и расслабления, причем как у матери, так и у ребенка» [2, с. 37].

В свою очередь, процесс индивидуации, раскрытия своего личностного потенциала, невозможен без процесса сепарации, который представляется нам не как конечный по времени, достижимый к определенному возрасту, но нормативно проходящий свои витки развития в течение всей жизни человека («сепарация как пожизненный процесс»). Подтверждение своей мысли находим в работе «Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы» [11, с. 21] «сепарация представляет собой процесс, который охватывает всю жизнь человека, начиная с его рождения и заканчивая смертью. В динамике сепарации видится принципиальная невозможность завершить этот процесс на каком-либо этапе жизни, ведь человек как личность формируется и развивается в системе отношений с другими людьми». Добавим, что сепарация в этом контексте видится нам неразрывно связанной с процессами социализации и инкультурации (десоциализации, ресоциализации, декультурации, рекультурации), соединения и разъединения с различными социальными и культурными феноменами, системами, процессами, средами и т.д.

Исследователи вопросов сепарации отмечают, что процессы сепарации актуальны именно во взаимоотношениях с матерью, которая на самом деле является значимой фигурой и «самым важным законодателем» и в детские, и в юношеские годы (А. Я. Варга, Ю. В. Потапова, И. А. Челядинская, А. О. Широка). Ее влияние велико, эмоциональная связь с детьми не ослабевает, в отличие от связи с отцом, отношения с которым, в силу различных обстоятельств, могут быть достаточно дистанцированы, поверхностны, противоречивы [9, с. 133]. Это, по нашему убеждению, приводит к тому, что одним из значимых моментов, актуализирующих вопросы сепарации в жизни уже взрослой женщины, оказывается ее вхождение в материнство, где происходит ее неизбежная идентификация с собственной матерью (а также с различными измерениями материнского мифа: архетипическим, социальным, родовым, семейным) [8].

Нам представляется актуальным рассмотрение процесса сепарации с позиции личностного становления женщины-матери как того «краеугольного камня», с которого начинается жизненный путь и становление личности каждого человека (коль скоро каждый человек — ребенок своей матери). Именно мать становится той «матрицей», формирующей базу системы привязанности человека, закладывающей основу как его личности, представлений о самом себе, так и «рабочих моделей» его межличностного взаимодействия [2, с. 39].

«Материнский» аспект сепарации неразрывно связан с «семейным» ее аспектом: критериями успешности сепарационного процесса у взрослых людей традиционно считаются такие факторы как создание собственной семьи, раздельное проживание с родителями, способность принимать автономные жизненные решения. Отметим, что подобный взгляд на «семейный аспект» проблемы сепарации представляется нам достаточно узким: как показывает практика, не всегда физическая сепарация с родителями (обретение собственного жилья, переезд в другой город, страну) обеспечивает взрослых детей достаточным уровнем внутренней автономии. С другой стороны, традиционный уклад жизни общества «нашей части света» обладает некоторыми культурными особенностями, в рамках которых совместное со старшим поколением проживание может не быть критерием, свидетельствующим о незавершенном процессе сепарации от них.

Говоря о сепарационном процессе в контексте автономии личности (и интегративной целостности личности женщины-матери), рассмотрим различные аспекты сепарации, ее элементы, ее типы и т.д.

Латинский корень термина «сепарация» (лат. separatio) — отделение. Психологическая сепарация — термин, предложенный М. Малер [7] для описания двух взаимосвязанных процессов, постепенно разворачивающихся в ходе психического развития: ухода от объекта или прекращения с ним каких-либо отношений. По нашему мнению, еще одним взаимосвязанным процессом в этом аспекте является сближение; так, сепарация представляется нам процессом не только отделения, но и сближения, причем последнее находится с первым в ситуации диалектического взаимодействия; также данные процессы можно рассматривать как фазы сепарации, происходящей в течение всей жизни человека.

Нам представляется важным то, являются ли процессы сближения-отдаления управляемыми. Мы рассматриваем сепарацию, в межличностном ее измерении (для отношений разного уровня и разного порядка), как своего рода «управляемую дистанцию». Кроме того, при управлении процессами сближения-отдаления важны исходные характеристики межличностного взаимодействия: уровень связанности (слияния, отождествления) акторов взаимодействия (сюда можно отнести и родственные связи), характер субординации акторов, уровень личностного и социального отождествления с партнером по взаимодействию и т.д.

В психоаналитическом смысле (З. Фрейд и последователи) сепарация представляет собой интрапсихический процесс, входящий в структуру сепарации-индивидуации, благодаря которому индивид приобретает чувство себя как самостоятельной и независимой от объекта целостности.

Еще одной составляющей сепарации является переживание, которое сопровождает этот процесс, и выражается в разных чувствах и эмоциях, проявляется на когнитивном уровне в виде знания и оценки, ведь опираясь на мышление, рефлексию, человек познает свое «Я» в мире бытия, формирует собственное независимое отношение к другим людям, различным жизненным ситуациям [11, с. 79]. По нашему мнению, речь, фактически, идет о самоактуализации личности («познает свое Я в мире бытия», «формирует свое собственное независимое отношение к другим людям»), которую мы рассматриваем как ключевой аспект сепарации женщины-матери и предлагаем практические коучинговые модели (нейрографика, нейропластика, нарратив, мультиролевая модель, богобан), как методы инициирования и наработки навыка рефлексии,  осознанного выстраивания ее характера и хода, что, в конечном счете, способно привести женщину-мать к самоактуализации, способствовать движению к интегративной целостности и, соответственно, — все более высоким уровням психологической сепарации.

Определение сепарации, по А. Лэнгле (австрийский психолог, логотерапевт, автор экзистенциального анализа), заключается в умении находить аутентичную дистанцию в каждой конкретной ситуации в отношениях с разными людьми, иметь возможность выбирать от близости до независимости [4]. В определении А. Лэнгле находим подтверждение собственным представлениям о сепарации не только как о длящемся в течение жизни, но и управляемом контекстуально процессе («близость-независимость»).

Данное определение кажется нам важным, поскольку делает акцент на управляемости (межличностной, внутренне-межличностной, внутриличностной) дистанции в зависимости от контекста. В материнстве это оказывается особенно важно, поскольку процесс взаимодействия матери и ребенка оказывается очень динамичным в силу ряда причин: динамика развития ребенка (смена возрастных этапов); разнообразие запросов ребенка  к матери (поддержать, направить, утешить, выставить границу, скорректировать поведение, обучить и так далее); социальный контекст (взаимодействие дома в бытовом контексте, взаимодействие в рамках образовательного учреждения, взаимодействие в контексте  широкого социума (аэропорт, торговый центр, кафе — где представлены интересы других людей, включенных в ситуацию)); контекст задачи, которую ставит перед собой мать (научить ребенка, дать ребенку урок, укрепить связи между членами семьи в совместном досуге, снять эмоциональное напряжение, повеселиться, утвердить иерархический порядок в семье, пополнить свой эмоциональный ресурс  и т.д.)

В зависимости от актуального контекста, женщина-мать может увеличивать или сокращать дистанцию с ребенком и другими участниками ситуации (супруг, собственные родители, подруга, педагог, другие дети и так далее). Если это изменение сепарационной дистанции происходит неосознанно, то женщина-мать легко попадает под влияние эмоционального заражения от ребенка, под влияние эмоционального поля окружающих людей, в те или иные семейные (родовые) симбиотические переплетения, динамики, что мешает ей оставаться во взрослой позиции и качественно выполнять материнский труд (давать ребенку поддержку, занимать позицию ведущего взрослого в отношениях привязанности, сохранять широкое видение контекста ситуации и помнить о стратегических задачах воспитания (привить самостоятельность, например, а не просто тактически решить проблему и быстрее одеть самой ребенка в садик)).

Соответственно, рассматривая сепарацию в контексте материнствования, мы видим этот процесс как принципиально динамичный, “пульсирующий” и контекстно-управляемый женщиной (в случае достижения ею интегративной целостности личности, выхода в высокий уровень самоактуализации и внутренней психологической сепарации). Таким образом, женщина-мать одновременно находится под влиянием (проживает) несколько сепарационных динамик, которые оказываются чаще всего взаимозависимыми, но, тем не менее, должны быть разведены.

Подводя итог размышлений по теме сепарационного процесса в контексте личностной автономии женщины-матери, делаем такие выводы:

  1. Сепарационные процессы “ребенок-мать” и “мать-ребенок” взаимосвязаны; причем материнская сепарация (сепарация матери от ребенка) должна находиться в фокусе исследовательского внимания, поскольку представляет собой сложный процесс, влияющий на прохождение сепарации ребенком.
  2. Сепарация — процесс, длящийся в течение всей жизни человека. Таким образом, говоря о “завершенной сепарации” или “пройденной сепарации”, имеем в виду не итог процесса (который по определению не может быть полностью завершен), а определенный сепарационный виток.
  3. Детско-родительская сепарация имеет этапы, которые разные исследователи определяют по-разному. В статье мы приводим этапы по М. Малер, П. Блос, Б. и Д. Уайнхолдам, Д. Б. Эльконину, Ю. В. Потаповой и А. Ю. Маленковой.
  4. Сепарацию мы рассматриваем в следующих коммуникативных контекстах: внутриличностный, внутри-межличностный, межличностный.
  5. Дистанция как элемент сепарационного процесса поддается осознанному управлению в контексте дихотомии “близость-независимость” (А. Лэнгле) или, пользуясь нашими терминами, “сближение-отдаление”.
  6. Сепарация — контекстуальный процесс: можно говорить об акторах сепарации, о контексте сепарации (внутриличностный и межличностный, социальный, культурный, коммуникативный и т.д.). Тема сепарационного контекста требует дальнейшей разработки.
  7. Важной составляющей сепарации является переживание, сопровождающее этот процесс («сепарационное переживание»), и требующее рефлексии.
  8. Актуальность темы материнско-детской сепарации подчеркивается, среди прочего, тем, что с материнско-детской сепарации начинается сепарация личности вообще, в частности — сепарация личности будущей женщины-матери.

Итак, в данной статье мы попытались определить границы феномена психологической сепарации, раскрыли ее сущность в качестве процесса, разворачивающегося в течение жизни, вывели ее за пределы детско-родительского контекста (привели определения сепарации исследователями данного явления), а также рассмотрели сепарацию с позиции личностной автономии женщины-матери.

Литература

1. Блос П. Психоанализ подросткового возраста. — М.: Институт общегуманитарных исследований, 2010.  — 272 с
2. Бриш К.Х. Терапия нарушений привязанности: от теории к практике / Пер. с нем. — М.: Когито-Центр, 2014. — 316 с.
3. Дитюк А.А. Психологическая сепарация как феномен межличностных отношений: к проблеме определения понятия // Бюллетень Южноуральского государственного университета. Серия Психология. – 2015. — №8(3). – С. 98-102
4. Дубинская В.В. Сепарация // Журнал практического психолога. — 2010.  — №6. — С.73-90
5. Маленова А. Ю. Феномен сепарации: определение проблемного поля исследования / А. Ю. Маленова, Ю. В. Потапова // Вестник Омского университета. Серия: Психология. — 2013. — № 2. — С. 41–48
6. Малер М., Мак-Девит Д. Процесс сепарации-индивидуации и формирование идентичности // Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды / ред. М.В. Ромашкевич. — М., 2005. — 360 с.
7. Малер М.С., Пайн Ф., Бергман А. Психологическое рождение человеческого младенца: cимбиоз и индивидуация / Пер. с англ. — М.: Когти-Центр, 2011. — 413 с.

8. Сорокина Е.Н. Материнский миф “нашей части света”: ретроспективный анализ // Обзор педагогических исследований. – 2021. – №2.

9. Сысоева Л.В., Петренко Т.В. Проблема сепарации от родителей в русской семье: социокультурный и психологический аспекты // Личность, семья и общество: вопросы педагогики и психологии. – 2016. — № 62. — C. 126-134
10. Уайнхолд Б. Освобождение от созависимости / Б. Уайнхолд, Д. Уайнхолд. — М.: Класс, 2002. — 224 с.
11. Харламенкова Н.Е., Кумыкова Е.В., Рубченко А.К.   Психологическая сепарация: подходы, проблемы, механизмы. — М.:  Изд-во  “Институт психологии РАН”, 2015.  — 367 с.
12. Эльконин Д. Б. Психическое развитие в детских возрастах: избранные психологические труды / под ред. Д. И. Фельдштейна. — М.: Изд-во Моск. психол.-соц. ин-та; Воронеж: МОДЭК, 2001. — 416 с.
13. Josselsson R. Ego development in adolescence. In J. Adelson (Ed.) / R. Josselson. Handbook of Adolescent Psychology. — New York: Wiley, 1980. — P. 188–210.